Юбер аллес - страница 63

— А ещё свои называются, — обиженно бубнил тем временем Лемке. — Вот если русский полицейский встретится, его хоть в чём-то убедить можно. Мол, то-сё, не видел, не слышал, простите дурака. Если нарушение какое-нибудь мелкое, может и отстать. А если фольк — ничего не слушает, выписывает квитанцию, и всё. Особенно если берлинский акцент слышит.

Фридрих внимательно посмотрел на собеседника.

— Лемке, вам не доводилось в Москве слышать слова «немчура»? В свой адрес?

Губы Лемке дрогнули, но он заставил себя смолчать. Однако на невыразительной физиономии вспыхнул предательский румянец. «Как от пощёчины», подумалось Власову.

— И ещё одно. Дальше машину поведу я. Вы плохой водитель.

Подошёл Кормер. Лицо его было серьёзным, даже печальным.

— Нам разрешили посмотреть... Похоже, человек из настоящих. Был, — добавил он с грустью.

Власов оставил Лемке в машине (оперативник, надув щёки, молча загрузился в салон и притулился на правом сиденье) и пошёл за фельдфебелем.

«Вольво» стоял возле магазинной витрины, от которой его отделяло каких-нибудь десять сантиметров. На земле, в окружении полицейских и врачей, лежали носилки, накрытые прорезиненной простынёй.

Кормер откинул простыню, давая возможность Фридриху увидеть тело водителя.

На носилках лежал старик в мундире Люфтваффе. Благородное лицо с седой гривой волос казалось спокойным, даже отрешённым. Глаза старика были открыты, но зрачки уже подёрнулись характерной пеленой. На груди сияли боевые ордена. Взгляд Власова упёрся в Рыцарский Крест с Дубовыми Листьями.

— Врачи говорят — сердце не выдержало, — с той же грустью в голосе произнёс фельдфебель. — Ехал, наверное, на ветеранский праздник, друзей повидать. Костюм надел... И тут прихватило посреди дороги. Он уже был почти мёртвый. Но всё-таки успел как-то вырулить и затормозить. Видите, где он остановился? Ещё чуть-чуть, и въехал бы в витрину. Вот же воля была у человека! Настоящий дойч...

Власов рассеянно кивнул. Ему доводилось слышать истории о смертельно раненых летчиках, успевавших посадить самолет в буквальном смысле на последнем дыхании. Сейчас он, однако, внимательно смотрел на породистое лицо старика. Оно почему-то казалось ему смутно знакомым — очень, очень смутно. Во всяком случае, он никогда не видел этого человека живьём. Разве что на фотографиях...

— У него были с собой документы? — на всякий случай спросил Власов.

— Да, ветеранское удостоверение. У него фамилия такая, знаете, из старых... Зайн...

Кормер помялся, вспоминая, потом закончил фразу:

— ...Зайн-Витгенштайн, кажется. Если хотите, сейчас посмотрю точно.

Он сделал шаг к работающей бригаде, но Власов его удержал.

— Кажется, я знаю, кто это... Хайнрих цу Зайн-Витгенштайн, не так ли?

Молодой полицейский растерянно кивнул.

— Когда-то я мечтал с ним познакомиться... Это легенда Люфтваффе. Никогда бы не подумал, что увижусь с ним... таким вот образом.

Полицейский открыл было рот, явно желая что-то спросить, но наткнулся на взгляд Власова, и опустил глаза.

Фридрих молча постоял у носилок, потом так же молча отправился назад.

Настроение было напрочь испорчено.

Этот человек был когда-то одним из его кумиров. Потомок древнего рода, князь Хайнрих цу Зайн-Витгенштайн поступил на службу в Люфтваффе в далёком тридцать пятом. В качестве пилота бомбардировщика «Юнкерс 88» он совершил около 150 боевых вылетов в Битве за Британию. В августе сорок первого князь переквалифицировался в ночные истребители, дослужился до командира эскадрильи, а впоследствии до командира знаменитого Сотого гешвадера ночных истребителей. За время войны он сбил восемьдесят три самолёта, в том числе однажды — три за пятнадцать минут. Сбитый в сорок четвёртом над Нормандией, майор Зайн-Витгенштайн попал в плен к французам и выжил буквально чудом. Когда в январе сорок пятого атлантистов снова вышибли за Ла-Манш, князь, еле живой, был освобожден, но признан врачами негодным к летной работе. До конца войны и несколько лет после преподавал в одном из лучших училищ Люфтваффе. В 1947 он написал «Тактику воздушного боя», сразу же признанную классическим учебником по предмету. Последующая отставка и многолетнее затворничество, завершившееся эмиграцией в Россию, на таком фоне выглядела странно. Ходили слухи о каком-то «открытом письме», который князь то ли написал, то ли подписал. Попытки поговорить на эту тему с кем-нибудь из знающих людей обычно начинались и заканчивались словами «это всё политика, и не наше дело в неё лезть» — и пальцем, устремлённым в потолок.

Уже на новом месте работы Власов узнал причину столь прискорбного завершения звёздной карьеры. Увы, была она не только политической, но и личной. Зайн-Витгенштайн, гениальный пилот и прекрасный офицер, недолюбливал Адольфа Хитлера, но терпеть не мог и Эдварда Дитля. Причины такого отношения были малопонятны: похоже, корни уходили в загадочные обстоятельства августа-сентября 1941 года. Где-то проскакивала малодостоверная байка, что райхсмаршал Гёринг — который, собственно, и выдвинул Эдварда Дитля в качестве удобной временной фигуры, за что впоследствии поплатился — якобы хотел продвинуть наверх и Зайн-Витгенштайна, но Дитль почему-то воспротивился... Как бы то ни было, Зайн-Витгенштайн после войны удалился от дел. Известно, что решения Второго чрезвычайного съезда и Обновление он воспринял в штыки, несмотря даже на своё невысокое мнение о Хитлере. Своё недовольство он выразил в открытом письме Райхспрезиденту, получившем известное распространение в военных кругах. Письмо было крайне оскорбительного содержания и содержало прямые обвинения Райхспрезидента в предательстве национал-социалистических идеалов. Заканчивалось оно угрозой эмигрировать из Дойчлянда в любую страну, «где ещё жив дух нации и чтят традиции национал-социализма в его неискажённом виде». Дитль ответил на это сухой запиской, где предлагал герою в кратчайший срок приискать себе подходящее место проживания — в пределах Райхсраума, «если вы всё ещё считаете себя дойчем», или вне его, «если, как утверждают многие, вы уже духовно сроднились с теми, чьи истребители некогда вызывали у вас совсем иные чувства». Этот обмен любезностями завершился демонстративным прошением о российском гражданстве — князь намеревался жить как можно дальше от Берлина. Впрочем, он всё-таки предпочёл Москву Владивостоку...