Записки грибника - страница 103

— Пока этот вахлак шатается, налей пива…

Я потянулся за кувшином, перевернул и потряс над кружкой, из широкого горлышка, словно нехотя упала последняя капля.

— Все, гад, выжрал, — подвел итог, моей попытки Никодим.

Поставил посуду обратно, — Так что ты мне поведать хочешь, что под вино разговор вести надо.

— К слову пришлось. Дело это давнее, я тогда молодой был, — Он задумался, почесал затылок, — годков, почитай десять прошло.

— Во старик передо мной расселся, себя жалеючи. А кто татя одолел сегодня?

— То стрельнул, это так, одним больше…

— А сколько ты вообще ворогов положил.

— А кто ж его знает, всю службу пушкарем был, картечь вязанную в пушку снарядишь, а стрельцы с пищалей стреляют, тут я, как жахну, кони, люди вперемежку. Кто побил, то не ведомо. По граду ядром целишь, так по стенам али воротам.

— А сам, руками своими…

Никодим, посмотрел на свои ладони, повертел, осматривая со всех сторон. — С три десятка будет, татарва да тати… — Помолчал и добавил грустным голосом, — И свеев трое было с ляхами.

— А ляхов сколько?

Он подставил ладонь под щеку и, не отрывая взгляда от красного угла, спокойно произнес, — Так, кто ж их считал…

Я даже поперхнулся, от безразличности тона, которым это было сказано.

Пришел Силантий, поставил на стол корчагу, запечатанную желтоватым воском. — Никодим, тама всего три осталось, надоть ещё ставить.

— Надоть, летом и поставим.

— А ты че такой квелый?

— Поведай мне, кто все пиво вылакал?

— А ты пожалел? — Силантий кинжалом подцепил деревянную пробку, обмотанную тряпицей и осторожно, чтоб в напиток не попали восковые крошки, открыл. По избе потек ароматный дух стоялого меда, пахнуло луговым разнотравьем и горячим июльским солнцем.

Шумно втянув в себя воздух, он причмокнул, и не пролив ни капли мимо, наполнил наши кружки. Сдвинул по столу одну мне, другую Никодиму, взял свою, — Давай други, мы, живы.

Выпили, закусили. Коньяк, за фигом он нужен? Эх такой напиток прогадили…

— А ты че такой смурной? — Силантий, облизнул усы, вопросительно смотря на Никодима.

— Да Федька про былое спросил…

— Сплюнь да разотри, забыл верно, что с ним надо ухо востро держать, он как жид, спросом замучает. Слово за слово, из души три души вытянет.

Федор, ты смотри у меня, — И шутливо погрозил пальцем.

Я слегка под шафе и скаламбурил естественный ответ, — Йес, сэр, — и взял под козырек.

— Во, он ещё и аглицкий ведает… Ну чо ещё али вы говорить будете? Атож молвите потом: — 'опять все выжрал'

— Наливай, — Ответили ему вдвоем с Никодимом в один голос.

Мрак, полная темнота, моргаю, ничего не изменилось. Пытаюсь пошевелиться и с ужасом ощущаю, что не могу, правая рука не подает признаков жизни. Напрягаю все силы и, через некоторое время удается согнуть указательный палец. Левая дернулась пару раз и перестала откликаться на все мысленные команды. Мне не хватает воздуха, он маленькими порциями прорывается, откуда то, уже горячим и безвкусным. Потихоньку начинаю задыхаться, в панике, прилагаю все усилия, пытаясь вырваться из душной западни. В глазах начинают посверкивать звездочки, размываясь на периферии зрения в туман, он постепенно затягивает меня в свой мир.

Вдруг мне удалось шевельнуться, струйка, холодного, свежего воздуха, прояснила мозги и кажется, влила силы в мое безвольное тело. Я рванулся и мне удалось. Лежу потный и мокрый, глотаю божественную благодать и не могу надышаться. Постепенно оживают руки, их начинает покалывать, и они вдруг вспыхивают огнем, такая была боль. А ног не чувствую, пока. Открываю глаза, они постепенно привыкли и в темноте стали проступать предметы и контуры знакомого помещения. Я у себя в комнате. Как я сюда попал? Что на кровати лежу мордой на подушке, это понятно, но вот как добрался? Тело отпустило, со скрипом и стоном, с трудом выполз из под брошенного на меня сверху тулупа. Мои доблестные собутыльники, нет ни так, пили из корчаги, значит, — Сокорчажники! Притащили, положили на кровать, почему-то руки оказались прижаты к груди, накрыли с головой тулупом, как понимаю, чтоб не замерз. Да только у меня ноги взмерзли так, что я перестал их чувствовать, они-то остались снаружи…

Сел и принялся потихоньку разминать ступни, восстанавливая кровоснабжение. Писать люблю, а как на таких култышках до туалета шкандыбать? Вот и приходиться заниматься мануальной терапией.

Через полчаса смог выползти из коморки, когда вернулся, любил весь окружающий мир.

Скинул своего, не состоявшегося убийцу на пол, расстелил кровать, разделся и залез под одеяло. Закрыл глаза и попытался уснуть.

Раз — овца…

Два — овца…

Три — баран!!

А этот, откуда взялся?

Сон пропал.

Перевернувшись уже, не знаю который раз, сел, закутался в одеяло. Просидел в такой позе, бог знает, сколько времени, в какой-то момент поймал себя на том, что начал клевать носом. И потихонечку, чтоб не вспугнуть, переместился в горизонтальное положение, положил голову на подушку и уехал в храпово…

Лета ХХХ года, января 30 день

Стоять! Держи… Держи твою мать…

Данила, бей не жалей, а промахнешься… Под забором прикопаем.

Бамс. Брызнули красные искры, заклепка осела, плотно соединяя две части в единое целое. Я бросил на верстак оправку, потряс отбитой рукой, вытащил беруши скатанные из комков ваты. — Данила, медведь окаянный, едва не отсушил.

— А ты держи ровней, — Кузнец поставил кувалду на пол…

Наша доблестная, дважды битая, отбитая, контуженная на всю голову, команда, заканчивала сборку станины, осталось всего две укосины на место поставить, восемь заклепок, осталось. И дальше начнется подгонка маховика, шатунов и поршней. Они уже были готовы и ждали своей очереди. Со дня на день, должны привезти чугунную плиту, на неё будет крепиться рама моего агрегата. Таких технических возможностей как на пушкарском дворе, здесь нет…