Записки грибника - страница 107

Такое непотребство не могло долго продолжаться, Никодиму удалось ухватиться за вожжи и, откинувшись всем телом назад, остановить этот стремительный забег.

Первое что увидел, после того как сел — это огромный волосатый кулак, упирающийся в нос. Часть слов будет опущена из соображений цензуры, а вторую половину не понял. Но смысл довольно прост.

'Дурак ты Федя и шутки у тебя дурацкие'

— Чуть кобылу не запалил. Вылазь да веди её шагом, чтоб раздышалась. — И далее опять непечатное.

Что ж, пришлось со скорбным видом, слезать с саней и изображая траурную процессию ползти по дороге, выслушивая брюзжание Никодима.

После того как вернулись домой, сходил и принес целое ведро яблок, заслужила, девочка. А с Гошей разучиваем ещё одну феньку, приучаю его сидеть на заднице, сладкоежка сынуля, весь в маму.

Пообедав, забрал кое что, для демонстрации, несколько листов бумаги взял, заправил ручку и отправился убеждать святую церковь в непорочности моей машины.

Вернулся глубокой ночью, абсолютно трезвый, с охрипшим горлом, пальцами, перепачканными в чернилах, но довольный, добился главного. Отец Серафим будет у нас через две седмицы, до пасхи осталось три недели где-то, при нем мы соберем и запустим. Только после этого он сможет, как очевидец, испросить разрешения у своего руководства для освящения сей механики.

А у нас, конь не валялся! Твою Мать!!!

Лета ХХХ года, февраля 27день

Сижу на обрубке бревна, смотрю на этого монстра и не верю. Господи, неужели мы сделали это чадовище? Рядом присел Никодим, — Спытаем?

— Завтра.

— Почему?

— Печь обсохнуть должна.

— Спытаем?

Он чего, издевается надо мной? Нет. Даже не улыбается. И чем дольше на него смотрю, тем больше понимаю. Что он до сих пор не верит что Это, будет работать. Он боится, ему страшно. А мне каково? Мы отдали за все, про все, на круг почти сто рублей. Из наличных денег в кошельке осталось двадцать три копейки. За последние дни не продано ни одного самовара… Что за невезуха?

В принципе не просохла кирпичная кладка, выложенная вокруг чугунной топки.

'Да хрен с ним, сам до завтра сожру себя ожиданием'

— Давай.

— Чего делать надо?

— Просто разжечь огонь.

— И всё?

— Я тебе уже не один раз говорил, как и почему, она будет работать.

Он кивнул. — Сейчас угольев принесу, а ты растопку приготовь. — И с этими словами вышел в мастерскую.

Тюк. Щелк. Раскалывается полешко на две равные половинки.

Тюк. Щелк. Растет горка щепок.

Тюк.

И меня начинает колбасить. Как в тот раз, когда взрывал первую бомбочку, сделанную ещё из серы ободранной со спичек, замотанную в кучу изоленты. От волнения никак не мог зажечь запал, из пяти спичечных головок, а когда он загорелся. Стоял и смотрел зачарованно, как они вспыхивают одна за другой, подбираясь к затравке. В последний момент очнулся и откинул от себя подальше, глушануло здорово, да лохмотьями побило. Вот тогда… И пришло… Понимание…

Рядом остановился кто-то, забрал растопку, а я продолжаю сидеть и тупо пялиться на расколотое полешко. Мне просто страшно. Пока все строилось, гнал подленькие мысли прочь, а тут они вырвались на волю и навалились всей толпой…

'Не заработает! Ха — ха — ха.

— Да куда ему. Он только и смог, что у маменьки часы со стола спереть, да разобрать, раскидав шестеренки по полу…

— Да рукосуй ещё тот, взялся бабушке, помогать, чуть старушку не угробил…

— Он ничего не умеет, только ломать может…

— Сломать, сжечь, уничтожить, вот его удел…

— Пакостник, тебе поверили, а ты на прожект деньги потратил…

— Из-за тебя люди по миру пойдут, просить — за ради Христа…

— С евонной починки, куча запчастей остается…'

Меня потрясли за плечо, о чем-то спросили, я ответил. Отошли, оставили в покое. Потом в руку всучили кружку, машинально поднес ко рту и сделал глоток.

— Твою Мать! Никодим, ты что, отравить хочешь? Сколько раз просил, не наливай мне своей сивухи, с неё кони дохнут и мухи.

Он улыбнулся, отвел взгляд и сказал кому-то у меня за спиной, — Гляди-ка, помогло.

Оборачиваюсь, Силантий, стоит и улыбается, а в единственной лапе держит кувшинчик, между прочим. И как понимаю, он же его и приволок.

— Силантий! Я тебя тоже люблю, хрен ты у меня теперь своей смертью помрешь…

— Лается, эт хорошо. Забирай его Никодиша, ожил сердешный. — И приложился к посудине, сделав довольно внушительный глоток. Глубоко вздохнул через нос и медленно выдохнул, в уголке правого глаза, сверкнула маленькая слезинка. — Никодим, ну ты зараза… Кхе… Кхе… Ей токмо татар травить… — Просипел стрелец, поставил кувшин на пол, и смахнул слезу, — Крепка, однако…

Я протянул руку и со словами. — За неимением любовницы, можно трахнуть и горничную, — Причастился к огненной воде. Дальнейшие слова опустим. Материться вы и без меня можете.

Нет друзья, мастерство все-таки не пропьешь. Никодим также сделал глоток, вернул посуду на законное место, выдохнул, — Слабаки… — Даже не поморщился. Гад.

— Федор, а долго греть-то?

— А хрен его знает. — Встал на ноги, подошел и осторожно потрогал 'горячий цилиндр', он уже был ощутимо горячим. — Думаю надо ещё подождать. — И поднял вверх пока ещё целый палец.

Это было мудрое решение, в духе 'отца народов', когда закончился первый кувшин и Силантий отправился за добавкой, мы с Никодимом сидели рядышком, спиной к агрегату и вели довольно мирную беседу. О чем могут разговаривать мужики? Все от тех же насущных вещах, волнующих их в любом столетии. О лошадях, оружии и бабах. Это позже первое заменят согласно вкусу, на машины или футбол, а вот две последние темы, неизменны…