Контакт первой степени тяжести - страница 107
Белов промолчал, обалделый от этого монолога.
Инструктор ударил костылями в болото и, продолжая ударять, погнался за группой. Не оборачиваясь, крикнул:
– Во дела!
И вдруг оглянулся.
Глаза инструктора светились странно, как катафоты, и даже почти отражались в воде, не глядя на солнечный день.
В сильных низинах настелены гати. Редко – бревна, часто стволы толщиной в руку.
Гати разбиты гусеницами, местами в крошево, лежащее на мертвой воде. Вода неглубока – четверть метра. Дно видно прекрасно – это кофейная гуща.
Низины похожи на озера чернил, налитых в осоку. Стволы гати, уходящие под воду, имеют цвет чая, кажется, они слегка светятся на фоне дна.
Светятся и пошевеливаются – сами собой.
Неверный шаг здесь стоит купанья по пояс и сразу по грудь.
* * *
Справа и слева от гати, по пояс в воде и по грудь, медленно двигались двое мужчин, привязанные к крупной стальной шестерне. Шестерня ехала между ними по бревнам. Пару раз она сваливалась, и тогда мужчины долго мучились.
Часы показывали семь пятьдесят.
– Что за колесо?
– Каток ведущий. Тягач застрял наш. На Сывью. Каток, зубчатку срезало.
– Новый тащим. Помоги вылезти.
Временно не чуя постромок, геологи вылезли на гать и тут же, мгновенно, согнулись, упираясь руками в колени, глядя, как черное отражение неба шатается от их ног до самой осоки.
– Со станции, тащите?
– С партии. Со сто седьмой.
– Отстегнули б – постромки-то!
– А-а – потом опять надевать!
Один из геологов оторвал глаза от воды и, глянув тупо, махнул рукой, снова согнулся.
– Лошадей, – сказал он.
– У нас в партии лошади есть, – подтвердил второй. – Он вот и я.
В лесу тракт плавно ползет вверх, лужи на нем обретают основу. Обсохнув, тракт падает вниз. Лес уступает место разливу высохших берез, стоящих в рост, лежащих каменистых осыпей. Каждый камень, словно откинув на затылок земельную шапку дерна со мхом, смотрит удивленно на такую же белую, как и он, бересту. Ослепнув от белизны, от солнца, камень засыпает. Ему снится тракт, сошедший с ума.
А тракт все падает. Ручей.
Он увидел свое отражение в ручье, наклонившись попить, и – ужаснулся. В ручье играло и кривлялось, извиваясь на поверхности холодных завихрений хрустального ручья, перекошенное лицо. Его лицо. Выделывая фантастические гримасы, лицо в ручье тем не менее смотрело ему все время в глаза, не отрывая взгляда…
Переглядеть свое отражение оказалось не по силам. Из ручья смотрел ему в лицо дурак какой-то дураком. Дурак в шляпе.
* * *
– Открой, Наташенька, это я!
– Кто? – Наташа, проводница, не узнала голос, удивилась, но интонация стоявшего за дверью незнакомца была настолько теплой, дружественной, располагавшей к себе, что она сразу, ни секунды не колеблясь, открыла.
На пороге ее квартиры стоял Калачев. Наташа хмыкнула несколько разочарованно. В лицо-то она его узнала мгновенно – тот самый, из угрозыска.
– Что случилось? – поздоровавшись, спросила она.
– Ничего. Я знаю, Наташа, что вы слегка приболели. Но дело у меня, к сожалению, срочное.
– Ну, заходите.
– Спасибо, но я никогда не захожу, я всегда на бегу. И только два вопроса. От вашего ответа на эти два вопроса зависит судьба человека. И может даже – что и не одна. А много судеб. Скажите, прошу вас, честно ответьте мне – договорились? Вы согласны ответить мне честно, Наташа?
– Да, согласна.
– Вот эти двое… – Калачев полез за фотографиями.
– Да помню я, о ком вы говорите, помню!
– В ту ночь, двадцать четвертого, они спиртное пили? Бутылку коньяка, две водки, а?
– Две водки – да. А про коньяк не знаю.
– Вопрос второй. Сцепщик из Буя, Егор Игнатов, с ними в купе выпивал?
– Да.
– Тогда скажите…
– Только два вопроса. – Наташа показала на пальцах. – Два. Ведь только от них зависят судьба человечества, – ее голос звучал с откровенной присадкой горького сарказмом.
– Ну… – Калачев усмехнулся в ответ: – Два – так два.
* * *
Дорога превращается в корыто, и колеи исчезают. Кажется, будто с земли полосой сняли дерн, сняли кожу, и черная рана не сохнет, а лишь замерзает.
Через пять километров колеи возвращаются вновь, словно хлестнув пару раз по грязи. Грязь костенеет здесь, звонко хрустит, подмороженная. Мерзлая грязь костенеет. Гусеничные колеи устраиваются в ней поудобней и – вверх.
Вверх, вверх, вверх…
* * *
Сколько же в гору по этой грязи! Подъем, расхлюстанный ручьями с ледяной каймой. Обходы меж деревьев.
Мокрые ноги еле идут, еле толкают вперед.
Странно: течет со лба, хотя устают вроде ноги.
Снова трясина. Скала слева. Поворот направо. Прямая. Немного вверх. Триста метров вперед. Крутой рывок. Прямая. Опять рывок. Перед каждым подъемом – полузамерзшая лужа. Колеи слегка ополаскиваются в ней и бросаются вверх, словно на стену. Путь будто лежит на ступенях огромной лестницы, поросшей лесом. Дорога заранее знает, где чуть осыплется ступень к ее приходу.
Дорога стремится туда.
Пробег. Подъем. Снова пробег.
Тракт словно вылезает из подъемов на какую-то поверхность и покрывается удивительно выпуклым – странным – зеленовато-светящимся льдом…
Мохнатые стволы елей справа и слева закручены штопором…
Сухие их сучья запутались сами в себе.
Безлюдье и полная глушь. Уже пятьдесят километров, наверно, за спиной. Вечереет. Но полной, идеальной темноты не будет. Полярный круг вот он – рядом.
Тишина. Тишина абсолютная, ватная. Мертвая тишина. Как ее много тут – умершей в лесу тишины!
– Скажите, где живет вдова Аглая?
– А вон, зеленый домик третий слева…
