Беру все на себя - страница 49
Так набор деталей, скажем, пистолета, сложенный в кучку, еще не является самим пистолетом, пока детали не собраны, не соединены между собой в определенном порядке — не установлены связи между элементами системы. Только после этого совокупность деталей превращается в оружие. Чудо? Да, можно сказать и так — кучка железок несложной последовательностью манипуляций превращается в машину смерти, зловеще прекрасную в своей функциональности и провоцирующую владельца своими красотой и удобством на ее применение. Недаром же очень многие относятся к оружию как к почти живому существу… Провоцирующую на применение, то есть порождающую мотивацию поведенческой реакции!
Но насколько более сложной системой, чем набор железок, является поэзия! Не только составленные в определенном порядке слова, но намеки, полутона, аллюзии, гиперболы… господи, сколько всяких терминов придумали специалисты, пытаясь поверить алгеброй гармонию! А поэт, даже не зная всей этой науки, творит чудо гармонии — создает систему, воздействующую на человеческое сознание столь мощно, что порой она способна породить мотивации, управляющие поведением миллионов людей! Да вот, хотя бы пушкинское:
Иль мало нас? От стен Китая
До потрясенного Кремля,
Стальной щетиною сверкая,
Не встанет Русская земля?
А еще через сто с лишним лет после создания этих строк, прозвучали другие:
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война.
Ни одного повторяющегося слова, но смысл-то один и тот же!
Что делает стихи бессмертными? Да то, что из года в год, из поколения в поколение, из века в век, они находят отклик в душах людей — выражают словами то, что сам человек не может не только высказать, но даже зачастую и понять. А еще дают радость, утешение, надежду, сопричастность к великому… позволяют вдруг обнаружить в словах никогда не виденного и даже давно умершего человека собственные мысли и чувства… И тогда поэту верят безоговорочно ВО ВСЕМ и находят в его строках рецепты поведения на любой случай жизни, как в… как христиане в Писании! Как там у Дольского:
Между явью и сном, как по лезвию,
ухожу на просторы великие,
где религия — только поэзия,
А Поэзия — это Религия.
О поэзии думалось хорошо. Возможно, профессиональный филолог счел бы эти мысли ересью, дилетантизмом или непроходимой глупостью, но они позволяли не думать об убитых мальчишках».
ГЛАВА 4
Сентябрь 1125 года. Берег реки Припять
Когда добрались до скрытной стоянки на берегу Припяти, работы у Матвея оказалось выше головы. Он сунулся было оказывать помощь в первую очередь Мишке, но молодой сотник шуганул его, велев заняться теми, кто был ранен наиболее тяжело, а сам отдался в руки Роськи и Антона. Оба с готовностью занялись Мишкиными ранениями, но Мишкин адъютант молча сопел, видимо, все еще переживая, что его не взяли в поход на Пинские причалы, а Роська ворчал под нос, словно классический седоусый дядька, хлопочущий над новиком:
— Эк тебя по титьке-то резанули… ну да ничего — не баба, дитё не кормить. А по плечу, видать, оголовьем двинули… пошевели-ка рукой.
— Да цела кость, цела… на, гляди. Шевелю, как видишь.
— Вот и ладно, вот и хорошо… я только ссадину смажу от греха. А тут что? Так больно?
— Уй!
— Нет, Минь, это ж как надо было дернуть, чтобы ремень кистеня лопнул? Слава богу, руку не оторвали… как ты меч-то после этого держал?
— Молча… Ну все уже?
— Сейчас, сейчас… О, Господи, у тебя по спине ходили, что ли?
— Ходили, даже подпрыгивали! А я подмахивал! Хватит, что ты, как баба, причитаешь?
— Да ладно, ладно… на вот, рубаху сухую надень. Поесть принести?
— Не надо.
— Тогда, может, поспать приляжешь?
— Ну да, мне сейчас только и разлеживаться… Значит, так: я пойду узнаю, как там с ранеными, а ты погляди, чтобы отроки в сухое переоделись, поели и…
— Так все уже, присматривают там…
— Тогда готовь одну ладью — раненых назад в Ратное отправить надо.
— Готовят уже.
— А грести кто будет? Надо с Дыркой…
— Уже договорились, он гребцов даст.
— А…
— И кормщика даст.
— Тьфу, чтоб тебя!
Мишка отчего-то еще больше разозлился, словно Роська ему перечил, хотя крестника, наоборот, надо было бы похвалить за распорядительность. Подумал немного, пытаясь сообразить, какие еще надо отдать распоряжения, ничего не придумал и поинтересовался:
— А кто там орет-то так? Вроде бы не отрок — голос взрослый…
— Не знаю… может, из огневцев кто-то… или из пленных…
Прямо на душе полегчало — наконец-то у Роськи не нашлось ответа.
— Мы что, и пленных взяли?
— Ага! Четверых, правда, все раненые. А еще один боярин…
На берегу, рядом с причаленной ладьей раздались торопливые шаги и какой-то, не то обиженный, не то удивленный мальчишеский голос спросил:
— Господин сотник, дозволь обратиться? Отрок Парамон!
— Обращайся.
— Господин сотник, ногу-то хоронить по-христиански или как?
— Чего?.. Какую ногу?!
— Так это… отрезанную… то есть отпиленную… это самое, лекарь Матвей пленному боярину ногу отъял и говорит: «Забирай». Я, значит, спрашиваю: «Чего с ней делать?», а он отвечает: «Можешь съесть или погреби с песнопениями».
— Шутник, блин…
— Чего, господин сотник?
— Закопай ее, где-нибудь… без песнопений.
