Белый мусор (СИ) - страница 58

— Охренеть, — только и сказала я.

Колоссальная ягода в груди разрослась так, что стала давить изнутри. Это было приятно и страшно. Вот-вот лопнет.

— Нюхни ещё, — предложил Двунадесять. — Эту пудру делал я сам, используя знания химика, биолога и психолога. Не бойся, я уничтожил все следы изготовления зелёной пудры… До сих пор не могу простить себе её изобретение.

Я почти с жадностью вставила трубочку в ноздрю и втянула горку чёрной пудры:

— Что ты делал потом?

— Стал охотиться за редкими чипами. Особенно интересовался старыми устройствами. На них я находил до десятка одновременных жизненных опытов. Мои текущие двенадцать чипов — это результат многолетней селекции. Ведь такая толпа личностей конфликтует друг с другом. Некоторые из них были знакомы при жизни.

— Не совсем понимаю, чего ты хочешь этим перебором достичь?

— Гражданские чипы — добедовое изобретение. Я мечтаю однажды проникнуть так глубоко под информационные залежи на гражданском чипе, что доберусь до его первого владельца.

Под действием пудры я стала намного податливой в вере на слово:

— До личности добедового человека? Вот это да. Разве такое возможно?

— Не представляешь, как на самом деле тесен мир. Во мне сейчас гостят: математик, любовница покойного Императора Людовика Перельвадского, философ-мультимондист Пилатр де Розье, историк — специалист по периоду противостояния «Двух Троек», ханаатская шпионка, координировавшая восстание в НФР, два генерала, погибшие в одной и той же битве при подавлении восстания, банкир, проектировщик дирижаблей, сталелитейщик, а так же основатель приватной военной компании Эскадрон Клода.

— В тебе чип моего дедушки?

Двунадесять усмехнулся:

— Не твоего дедушки, а Клода. Деду ты не очень-то нравишься. Срам-то какой: женская копия любимого внучка.

Я протянула руку к лицу Двунадесять:

— Дедушка, я так скучала, когда ты умер.

— Он не хочет с тобой говорить.

Двунадесять погрузил пальцы в кучку чипов:

— Я могу менять личности, как трусы. Среди этого белья, не всегда способен обнаружить себя. Даже думаю в третьем лице: «Двунадесять знает множество вещей и думает на множество ладов. Который поток мыслей, из множества существующих, определяет его, трудно сказать, ведь у него вместо внутреннего монолога, плюрализм мнений».

Выбрав из кучки чип, Двунадесять зачерпнул им горстку чёрной пудры и поднёс к моему лицу:

— Забавно, что живые когда-то люди превращаются в плоские кусочки чипов. Смерть — это обращение в двумерность.

— А когда ты втыкаешь в себя чей-то чип — это воскрешение?

— Буга-га, — Двунадесять выронил чип с пудрой. — Это, как сказал бы прелат Владислав, вечная мука для умершей души.

Я попробовала подняться:

— Ладно, мерси, за интересный разговор.

— Ты уверена, что не хочешь остаться? — Двунадесять ухватил меня за руку. — Я и мои парни можем так тебя оттрахать, что не вспомнишь ни себя, ни Клода.

— Мерси, но не надо, — ответила я.

Когда я вернулась в палатку, то не совсем точно вписалась в пространство: ударилась об подпорку, обрушила столик с чашками остывшего цикория, споткнулась об чей-то бронежилет и упала на груду безделушек с «Сен-Володимара».

Дель Фин уже лежал на своей раскладушке. Посмотрел на меня и фыркнул:

— Завтра важное дело, а ты обдолбалась, как настоящий выживанец.

Добралась до своей раскладушки, вползла на неё:

— Я… видела своего дедушку.

— Старого пердуна Яхина? Двунадесять варганит такую пудру, что и похуже вещи можно увидеть.

Часть пятая
Тайный знак

Глава 54. Насильник и жертва

— Нет, нет! — визжала девушка, одетая в длинное белое платье с атласными ленточками и кружевной тесьмой с мизурским узором: стилизованные волны, закрученные в спираль.

Выставив руки вперёд, — в одной зажата корзинка для еды, с какой ходят иногда студентки, — она отступала к окну, закрытому плотными пыльными занавесками.

— Заткнись, заткнись, тварь, — Клод сорвал с головы девушки шляпку, украшенную перьями, и схватил за волосы, заставив изогнуться.

Девушка выронила корзинку для еды, чтоб обхватить ладошками напряжённые руки Клода. От удара об паркетный пол пластиковая крышка корзинки открылась.

Вывалилась коробка презервативов «Житан».

Клод не удержался от смеха:

— Ну, ты и дура. Не могла для виду огурцов каких-нибудь положить?

Девушка перестала плакать и буркнула:

— Ага, чтоб, как тот раз, этими же огурцами изнасиловал? Я целый день пахла как овощной рынок.

— Люблю реквизит, ты же знаешь. Ладно, давай, плачь дальше.

— Пожалуйста, не трогайте меня, — натурально зарыдала девушка, падая на колени.

— Сейчас трону, сучка, так трону.

Клод дёрнул платье, заранее подпоротое по швам. Оно разошлось на две половины, открывая ягодицы, затянутые в нарочито сложное белье с множеством тесёмок и ремешков.

Он несколько раз звонко шлёпнул по каждой половинке. Девушка рыдающе всхлипывала, делая вид, что хочет уползти. Но «насильник» хватал за тесёмки и тянул на себя, стягивая бельё с её тела:

— Иисус-дэва-мариа, — очень артистично захлёбывалась девушка, припуская к интонациям мизурский акцент.

— Мизурские сучки, — распалился клиент. — Сейчас покажу, что у нас, в Моску, делают с такими персиками, как ты…

Клод звеняще расстегнул пряжку своего ремня. Закрутил руки девушки за спину.