В плену королевских пристрастий - страница 130
— Это в каком же ты монастыре жила?
— В Троицком горном монастыре.
— Ты знаешь его отца-настоятеля?
— Он мой духовный отец, — на губах Алины засверкала ласковая улыбка, а глаза радостно заискрились лишь при одном упоминании его имени.
— Господи, благодарю тебя за все, что делаешь для меня грешной, прости за все меня неразумную, — игуменья обернулась к распятью, висевшему за ее спиной, а потом вновь повернулась к Алине, — Неисповедимы пути Господни… Прости меня, девонька, что плохо думала о тебе вначале… а ты оказывается воспитанница моего спасителя… Спас меня когда-то он… а теперь еще и воспитанницу свою прислал, чтоб душу окончательно очистить смогла… А я про тебя — колдунья… Прости Христа ради.
— Давно простила. Кстати, коль колдуньей меня больше не считаешь, может, выслушаешь, что еще скажу?
— Говори, с удовольствием послушаю.
— У твоей сестры Бернардины, хоть и послушна она сейчас во всем тебе, Бога в душе совсем нет. И не Господу служить в монастырь пришла она. Ждет она, когда можно тебя будет без проблем убрать, чтоб самой твое место занять… Коль захочешь избавиться от нее, загляни как-нибудь ночью, около трех часов, без предупреждения в ее келью. Повод найдешь.
— Она ставленница короля.
— Против того, что увидишь, даже король не посмеет возразить. Да и я с ним поговорю… скажу, что и без нее против его воли не пойдешь.
— Да уж куда мне против его воли идти? Перестань он деньги давать и развалится монастырь, да и земли, на которых монастырь — королевские, и именно из-за того, чтоб держать тут можно было неугодных жен да дочерей высокородных… Он с этой целью и создавался… Так что, конечно же, не пойду против воли его. Пусть не сомневается… А ты выходит, действительно вертишь им.
— Не верчу… Хранить от бед стараюсь, да хоть чуть ближе к Богу повернуть… Но последнее плохо выходит… Он лишь на людях делает вид, что все желанья мои исполняет… А на самом деле все не так просто… скорее он использует меня, чем я его…
— Так вот для чего тебя Отче из монастыря развернул… Что ж то видно дело Богу угодное… Не печалься, Алина. Иногда в дерьме по уши можно к Богу ближе быть, чем в самом святом месте… А за Бернардину, благодарю. Учту. Может не сразу, но навещу ее ночью.
— Да, еще… Если именно сегодня освободишь Аглаю, получишь такую преданную тебе монахиню, что и не описать… все делать для тебя будет, жизни не пожалеет.
— Откуда ты знаешь ее?
— Я не знаю ее, я даже не знаю, кто она и как выглядит, я лишь знаю, что поклялась она Богу, что если выпустишь сегодня ее, поверит она, что Бога ты слышишь и любую волю твою примет… Кстати, дочь моя младшая сегодня тоже наверняка истово Богу молиться в подвале будет, и коль выпустишь ее сама оттуда, наверняка сможешь объяснить ей и что Бог слышит все мольбы и еще как Его и любить и почитать надо…
— Да, Бернардина сообщила мне, что сказала ты дочерям, что не в твоей власти наказания им смягчать и молиться велела Луизе… Я еще удивилась, что потребовала ты того…
— Будет лучше, если она поймет, что наказание смягчили не потому, что я вступилась, а потому, что она сама измениться постаралась и к Богу обратилась.
— Слукавить решила, нашей договоренностью изобразить любовь Бога?
— Мы заботимся о ней именно из-за того, что любовь Бога живет в наших душах. В данном случае она просто действует не напрямую, а опосредованно, но суть от этого не меняется. Так, что это не лукавство. Это именно Его любовь.
— Умно. Может, в самом деле, все так и есть… Тебе виднее, коль откровения свои посылает Он тебе. Сделаю все, как ты сказала, обеих выпущу и поговорю с ними… Кстати, дочери твои сказали, что у них еще старшая сестра есть… Где она?
— Моя старшая дочь сейчас при мне.
— Что ж не привезла ее с сестрами пообщаться?
— Боялась тебя прогневать…
— Не прогневаешь. В следующий раз можешь привезти.
— Не хотела говорить, да видно придется… — тяжело вздохнула Алина, — лгать не хочу… Дочка моя колдовать пыталась, и хоть раскаялась теперь во всем, демон ждет ее… Примешь здесь такую?
— Прям так и демон? — недоверчиво переспросила игуменья.
— К сожалению прям так и он… ждет он, чтоб она оступилась… и лишь я или стены монастыря могут охранить ее от него…
— Ты что к исповеди и на причастие не водишь ее?
— Как же без этого? Только то ему не помеха… на смерть двоих был заговор… и он половину исполнил, так что мне окончательно не избавить ее от него, я лишь охранить ее от него могу…
— Он кого-то убил ради нее?
Алина тяжело вздохнула, — Да, ребенка моего от первого мужа… она думала, что я жду ребенка от ее отца.
— А вторая половина? Неужто ты?
Алина кивнула, — поэтому и охранить ее могу…
— Как же ты выжила?
— Молитвами отца-настоятеля, братии, да сестер-монахинь моего монастыря… Они все за меня молились…
— Чудны дела твои Господи, — игуменья покачала головой, — Кто исповедовал то ее?
— Отец-настоятель… я ее тогда с собой в монастырь забрала.
— И он отпустил ее оттуда?
— Не сразу, но отпустил. Обещание взял, что строго контролировать ее буду, и отпустил.
— А муж твой знает обо всем этом?
— Знает… и он, и король знает… я при смерти была, а ее за руку поймали, там скрыть что-то невозможно было, — Алина качнула головой, — но пообещали они мне, что не будут ни в чем ее обвинять, если в монастыре ее оставлю, а потом и из монастыря забрать позволили.
— Привози дочь. Коль ты такое ей простить сумела, мне грех ломаться и презрение свое выказывать… Только зря ты ее из монастыря забрала. Передумаешь, можешь у меня оставить.
