Кузница Тьмы (ЛП) - страница 108

- Он оставил след крови и желчи, а трещина бездонная.

- Желчи? - сказала Рисп. - Чьей желчи? Его вроде ударили в спину? Силанн, - она уже пыталась подавить панику, - пусть приведут солдата, что сразил Грипа. Хочу видеть наконечник копья. Хочу услышать, что он ощутил при ударе - Грип был в доспехах? Грип был в кожаных доспехах, подобающих охраннику, или в кольчуге, как тайный агент?

Лицо Силанна побелело. - Солдат погиб в схватке с начальником охраны - еще одним ветераном.

- Выпотрошенный или тот, без глотки? Кто из них? Оружие сохранили?

Через миг один из солдат подобрал и принес оружие убитого; Рисп схватила было древко, но Эстелла успела первой. Игнорируя кривую ухмылку Рисп, капитан оглядела железное острие. - Похоже, ударил в кольчугу - вижу мелкие зазубрины. Кончик в крови, прошел вглубь на... примерно на три пальца. Если перерезал позвоночник, Грип мертв или парализован. Удар в другую область мог и не стать смертельным.

- Он упал в треклятую пропасть! - крикнул Силанн.

- Упал или скатился? - спросила Эстелла. - Ты видел, как это было?

Ругаясь под нос, Рисп вернулась к своему отряду. - Выдели еще шестерых, сержант! Охота будет серьезной.

Солнце уже низко висело на западном небосводе, когда Сакуль Анкаду призвала Рансепта на верхний этаж Высокой башни. Услышав по пыхтению, что кастелян прибыл, указала на широкое окно: - Надеюсь, вы заметили дым на востоке.

Рансепт, как говорили, был отродьем пьяной женщины и до отвращения трезвого кабана. Разумеется, такое редко говорили ему в лицо - Рансепт унаследовал темперамент папаши, а телеса его заставили бы в ужасе сбежать медведя. Лицо кастеляна казалось хорошо знакомым с полом таверны, нос был сломан в бесчисленных юношеских попойках и вправлен не очень хорошо - напоминая свинячье рыло. Неровные редкие зубы пожелтели, ведь дышал он открытым ртом. Считалось, что ему тысяча лет от роду, а кожа была белой словно кость, как у двухтысячелетних.

Он послушно уставился в сторону окна.

- Нужно подойти на ближе, чтобы глянуть наружу, - заметила Сакуль.

Он не пошевелился. - Госпожа велела нам бдеть, миледи. Сказала, будут проблемы.

- И скорее, чем все ждали, верно? Этот дым напоминает мне о горелых шкурах.

- Неужели, миледи?

- Вам придется поверить на слово, кастелян.

Он крякнул, все еще щурясь на окно: - Полагаю, да.

- В тех фургонах ехал знатный. Мальчик пяти - шести лет от роду. На пути в Премудрый Град. В саму Цитадель. Ребенок из семьи Корлас.

Рансепт потер серебряную щетина на подбородке. - Корлас? Отличный солдат. Всегда грустный. Слышал, он убил себя.

- Официально - умер во сне или как-то так.

- Думаю, загноившаяся рана, миледи.

- Испытываете мое терпение?

Он так сощурился, что глаза стали щелками. - И правда.

- Я желаю выехать - сейчас, ночью - и догнать тот караван. Если поблизости есть бандиты, нам нужно знать.

- Нет бандитов, миледи.

- Сама знаю, осел! Так кто напал на них и кто угрожает нам?

Старик снова крякнул. - Здесь вполне безопасно.

- Настаиваю на вылазке! Желаю взять пятнадцать дом-клинков и свору гончих псов!

- Вы получите одного клинка, миледи, и Ребрышко.

- Ребрышко? Этот пес, кажется, не унюхает и собственного зада! А одного дом-клинка недостаточно. Кажется, вы обязаны обеспечивать мне подобающую защиту.

- И обеспечу, миледи. - Он наконец повернулся к ней и продемонстрировал зубы. - Это буду я.

- Кастелян, извините, но подъем по лестнице почти разорвал вам сердце.

- Едва ли, миледи. Мое сердце в порядке и всё остальное тоже, кроме носа, с которого вы глаз не сводите.

- Бездна подлая. Значит, вы и я, кастелян.

- И Ребрышко, миледи.

- Найдите себе коня...

- Пешком, - сказал он. - Так тише.

- Но поглядите на меня - я одета для верховой езды!

- Мы с Ребрышком будем внизу, миледи.

Орфанталь притулился в лощинке между разбитыми валунами. Небо над головой было черным, беззвездным; темнота со всех сторон украла знакомые, присмотренные им ранее формы. В его воображении мир изменился, кишел движением. Он слышал непонятные звуки и беспомощно смотрел в черноту. Казалось, оттуда что-то смотрит на него.

Ему так не хватало одеяла и костра караванной стражи, горевшего все ночи - его он замечал первым, внезапно просыпаясь и пугаясь, не соображая, где оказался... но запах углей и проблески пламени за тонкой стенкой палатки всегда успокаивали, возвращая правильность вещей. А теперь нет ничего, ни палатки, ни Грипа, храпящего и что-то бормочущего во сне. Он был один и вовсе не ощущал себя героем.

Его сотрясала дрожь. Мальчик вспомнил, как мечтал днем о нападении бандитов, как хотел сбежать в ночь, в холмы. Но правда забытой лощины оказалась совсем не похожей на эпические приключения. Ноги его устали, руки стали тяжелыми и онемевшими выше запястий; и еще он ощущал манящее приглашение сна, в котором холод отступит.

Он ушел не очень далеко от низины, в которой погибла лошадка. Холмы казались слишком большими, чтобы отважиться на поход вглубь. Потеряв из виду низину, он потеряет и дорогу, заблудится. Хотя, честно говоря, его подвела смелость, его обуял стыд. Вонь собственной мочи - как насмешка. Он может ощущать привкус своего предательства, горький и тошнотный, и снова, снова его охватывает предсмертная дрожь лошади - чувство уходящий жизни, когда он касался ее шеи. Она не заслужила такого конца - загнанная страхом, доведенная до изнурения рабыня мальчишки. Что он скажет Вренеку? Да лучше бы бандиты зарубили его!

Сдавшись ужасу ночи, он закрыл глаза. Хотя бы судороги прекратились...Хорошо.

Его пробудил шелест гравия. Сердце дико застучало и, казалось, перестало помещаться в грудной клетке. Он пытался вздохнуть.