Цена всех вещей - страница 36

— Он не рассказывал тебе, откуда взял деньги?

Она замялась, а потом покачала головой.

— Нет.

Великолепно. Теперь вся история выплыла наружу.

— И не рассказывал, для чего они предназначались?

— Нет.

По крайней мере, он не проболтался хотя бы об этом. Иначе я бы чувствовал себя полным идиотом. Получилось бы, что она знает обо всем, а я вообще не у дел.

— Забавное стечение обстоятельств, не правда ли? Вы оба просите у меня одну и ту же сумму. — Я пнул ящик, стоявший рядом с моим рабочим местом, крышка упала, и я выругался. — Я даже догадываюсь, что вы оба обо мне думаете. Точнее, думали.

— Пожалуйста, Маркос. Ты же знаешь, я бы не стала просить о чем-то неважном.

— И почему это тебе так важно?

Она обхватила себя руками и закусила губу.

— Уин задолжал кое-кому пять тысяч долларов.

— Да, и я дал ему эти пять тысяч долларов. Теперь с долгами покончено.

— Она их не получила.

— Почему же?

— Потому что… я их потратила.

Я резко выдохнул.

— Я не знала, что это его деньги, — сказала Ари. — Я имею в виду, твои деньги. Я просто нашла пачку у себя в шкафу. Наверное, он спрятал их там.

— Так верни ту вещь, на которую ты их потратила, и отдай человеку деньги.

Она покачала головой. Кажется, Ари не собиралась говорить, на что потратила деньги. Это было понятно. Наверное, ей казалось, что я должен быть благодарен просто за то, что она честно обо всем рассказала.

— Что ж, прекрасно, — сказал я. — Долги Уина почили вместе с ним. Скажи этому человеку, что прокутила всю сумму, и пошли его на три буквы.

— Не могу.

— Почему?

— Это долгая история.

Я смахнул металлические стружки со стола и подвинулся к ней.

— Я должен дать тебе пять тысяч долларов — с чего это? Фактически ты уже украла у меня пять тысяч. И даже не расскажешь, на что их потратила. Ты вообще не собиралась со мной разговаривать. Где тебя носило все лето?

Она нахмурилась, на ее маленьком личике появилось упрямое выражение.

— Если бы Уин попросил, ты бы тут же одолжил ему денег. Ты уже это сделал. И, готова поспорить, не устраивал ему при этом допроса с пристрастием.

— А ты, значит, считаешь, будто я и ты такие же близкие друзья, как мы с Уином?

Ее лицо даже не дрогнуло.

— Я прикрываю твою задницу. И тебе следовало бы прикрыть мою.

— Уин был моим лучшим другом. Я больше ни к кому так не относился, и никогда уже не буду относиться. Никогда. Мы с тобой не виделись неделями. И ты считаешь, я обязан тебе так же, как был обязан ему? Просто потому что он тебя любил? Нет. На самом деле мы никогда не были друзьями. И сейчас это выплыло наружу. Понятно?

— Да брось, Маркос…

— Нет. Я серьезно. Зачем притворяться? У нас больше нет ничего общего. И я не уверен, что когда-то было. — Это было неправдой. На самом деле я не хотел говорить ничего подобного, но остановиться уже не мог. — Мы абсолютно разные. Я не люблю твои шуточки. И мне ничуть не жаль тебя из-за твоего трагического прошлого. Ты вообще меня не интересуешь.

Она выглядела расстроенной, но не до такой степени, как мне бы хотелось. Я надеялся раздавить ее полностью. Мне хотелось, чтобы она почувствовала себя так же, как чувствовал себя я — по уши в дерьме.

— Ты мог просто сказать «нет», — проговорила она.

— А ты можешь просто уйти отсюда, — ответил я и отвернулся. — Удачи в поисках выхода.

Уин, ради которого я бы пошел на кражу. Уин, ради которого я бы умер. Ари не была Уином.

Она на мгновение замерла в дверях мастерской и вышла. Я видел на экране, как она крутилась по сторонам и дважды возвращалась к мастерской, каждый раз выбирая неправильную дорогу. Теряясь.

Но я ей не помог.

23
Уин

Эхо согласилась мне помочь, но для того, чтобы практиковаться в заклинании, требовалось время — ее и мое. Она говорила мне, во сколько приходить, и я приходил. Сидел на диване, в то время как она задавала вопросы о том, как я себя чувствую и как хотел бы чувствовать. А иногда говорила, что ей надо почитать в маминых книгах о ментальных заклинаниях и вызываемых ими побочных эффектах.

Еще она рассказывала мне о матери, которая плохо себя чувствовала.

— Она забывает многие вещи. Теряет себя, — говорила Эхо. Я думал, она имеет в виду деменцию, но все было гораздо хуже: такое происходило со всеми гекамистами, которые переживали остальных членов ковена. Эхо была единственной, кто у нее оставался. В ковене должно было состоять по меньшей мере три человека — а в идеале семеро — для большей устойчивости. — Когда она умрет, я окончательно сойду с ума, — безразлично заявила она.

— Ты злишься на нее из-за того, что она заставила тебя вступить в ковен?

— Она меня не заставляла. Я вступила туда после того, как предпоследний член ковена заболел раком. Я хотела этого. Не могла позволить матери развалиться на части. — Она ухмыльнулась кроваво-красным ртом. — Кроме того, у гекамистов масса преимуществ. Если бы я не вступила в ковен, то сейчас не смогла бы тебе помочь.

В один из таких визитов, колдуя над кастрюльками и сковородками и периодически пичкая меня кусочками чеддера, пармезана, камамбера и бурсена, Эхо поведала мне о том, как ее выставили из колледжа и уволили с работы (она работала официанткой). В квартире тогда завелись крысы, арендодатели разорвали договор и отобрали у них дом.

— Возможно, из-за этого мама привязала меня крюком, — сказала она, округляя глаза.

— Что еще за крюк?

— Вид заклинания, удерживающий меня возле нее. Это имело смысл, поскольку мама переживала из-за того, что моя деятельность вне закона. Боялась, что меня поймают и остаток дней я проведу за решеткой.