Паладинские байки - страница 133
Был этот домик трехэтажным, с мансардой, довольно чистенький и аккуратный. По правде говоря, это был один из лучших домиков на этой улочке.
– Все-таки как-то очень сомнительно, чтоб мачеха с Джамино здесь поселилась. Бедненько тут для графини Вальяверде, – сказал Оливио. – Так что, выходит, это либо какой отцовский бастард и Джамино мне не брат, или наоборот, я папаше моему не сын. В любом случае, сейчас не до этого...
Кавалли кивнул:
– Вы с Джудо идите, а я этого гада посторожу. Робертино, чемоданчик прихвати.
Манзони вышел из кареты, за ним выпрыгнули Оливио и Робертино. Старший паладин посмотрел наверх, на окошко мансарды, на стеклышках которого еще горели отблески закатного солнца:
– Нам туда.
И быстро пошел к двери, дернул за ручку, выругался, обнаружив, что заперто:
– Зараза!!! – немного отошел, пригнулся и с одного удара вынес дверь. В домике тут же кто-то заполошно закричал, но паладин рявкнул:
– Тихо! Дело короны!
Две пожилые дамы и юнец с кочергой, прибежавшие в маленький вестибюль на шум, тут же заткнулись. Манзони рванул к лестнице, Оливио – за ним, а последним – Робертино с тяжеленьким лекарским чемоданом.
Дверь в мансарду тоже была заперта, но Джудо снес ее, похоже, даже не заметив. Влетел в крохотную комнатенку, видимо, изображавшую в этой квартирке что-то вроде гостиной: здесь был столик под кружевной скатеркой, маленький слегка обшарпанный диванчик и пара раскрашенных гравюр на стенах. На полу у диванчика на коленях сидела перепуганная женщина лет тридцати с небольшим, в пеньюаре, сжимающая за плечи подростка лет четырнадцати. У мальчишки на губах пузырилась пена, у него была отекшая шея и вдобавок его били жуткие судороги, не дававшие вдохнуть.
Манзони сразу бросился к мальчишке, поднял его и уложил на диванчик. Женщина вскрикнула и кинулась к диванчику, но тут мимо нее пронесся Робертино, на лестнице обогнавший Оливио, и негромко сказал:
– Спокойно, сеньора, мы пришли помочь. Не мешайте.
Он опустился на колени рядом с Манзони и раскрыл чемоданчик. Средств, помогающих при удушье, у него было немного, и тут еще поди пойми, что именно нужно... но, взглянув на отекшую шею мальчишки, Робертино сразу понял, что дело, видимо, в том, что помимо судорог, у него просто отеком перекрыты дыхательные пути.
Оливио забежал последним и тут же с изумлением узнал в даме собственную мачеху, а в задыхающемся мальчишке – брата Джамино.
Мачеха его, похоже, не узнала, да ей и не до того было. Она перепуганно кричала:
– Вы кто, вы зачем...
Робертино резко сказал:
– Сеньора, не мешайте нам, не то он умрет. Лучше молитесь Деве и Матери. Оливио, помоги, его надо придержать.
И Робертино подсунул под шею мальчишки диванный валик. Манзони между тем разорвал на нем рубашку и приложил руку к груди.
– Опять то же самое, но на сей раз будет попроще. Робертино, ты свое дело делай, – сказал он и снял с перевязи меч, отложил в сторону, затем надрезал себе палец и принялся рисовать на животе подростка руны. Оливио подошел к изголовью и крепко прижал мальчишку за плечи к диванчику.
Мачеха узнала паладинские мундиры и сообразила, что если кто сейчас ее сыну и поможет, так только паладины. Она упала на колени у окна и принялась быстро, сбивчиво молиться, шурша страницами молитвенника. Оливио мельком даже удивился тому, что у его мачехи вообще молитвенник есть – раньше она набожностью не отличалась, скорее наоборот.
Пока Манзони рисовал кровью узор из трех рун и призывал силы, Робертино занимался своим делом. Он раскрыл чемоданчик, выдернул пробку из банки со спиртом, протер шею Джамино, затем себе руки, взял ланцет и коническую трубочку, и, на мгновение зажмурившись и затаив дыхание, резким движением рассек шею подростка, затем с хрустом пробил трахею, вставляя трубочку в разрез.
Грудь Джамино поднялась, внутри забулькало, но он наконец начал дышать. Робертино и сам вдохнул:
– Хвала богам. Первый раз на живом человеке делал. Оливио, держи крепко, мне пластырем трубку закрепить надо.
Манзони в этот же момент надсек кожу на животе подростка и выдернул проклятие, которое тут же и запихал в банку, в компанию к проклятию Оливио. Закрутил крышку, банку сунул в карман, а проколотый палец – в рот.
Джамино перестал биться в судорогах, затих и теперь дышал более-менее размеренно. В сознание пока не пришел.
Робертино свернул из бинта тампон, намочил в одной из настоек, осмотрел его рот и горло, смачивая их этой настойкой. Отеки спадали прямо на глазах, и он решил, что скоро можно будет и убрать трубку. И занялся обработкой пореза на животе, сказав:
– Можно не держать уже.
Оливио убрал руки.
Мачеха прекратила молиться, бросила молитвенник на столик и кинулась к Джамино, хотела обнять, но Манзони придержал ее:
– Не мешайте лекарю, сеньора. Ваш сын не умрет, не бойтесь. Порча снята.
Она обернулась и глянула на него. Манзони успел отвернуться, цепляя меч на перевязь, и мачеха Оливио только взглядом скользнула по нему, однако Оливио заметил, что в ее глазах блеснул интерес. Неудивительно, Манзони на женщин всегда действовал очень... впечатляюще, что ли. Сидская кровь, что поделаешь.
И тут мачеха наконец увидела Оливио. Пригляделась к нему и вскрикнула:
– Да это же ты!!! Это все из-за тебя!!!
Оливио вдруг страшно разозлился. Чувствуя, что ярость, пробужденная еще Роспини, поднимается неукротимой волной, он опустил голову, зажмурился, глубоко вдохнул. Какое там. Ярость наполняла его и требовала выхода, превращаясь в чистую силу. Он вытянул руку в сторону окошка и сбросил эту силу.
