Паладинские байки - страница 145
– Тебе нравится Фартальеза?
Джамино, не оборачиваясь, ответил на том же наречии:
– Если ты имеешь в виду вот этот вид отсюда – то да. А так – не знаю. Мы три дня как приехали и до сих пор нигде не были. Мама плакала все время, а меня почти сразу в лихорадке начало трясти.
Он повернулся наконец и, глядя на Оливио снизу вверх темно-серыми, как пепел, глазами, медленно проговорил:
– Мама сказала, что ты вчера меня спас. Сам-то я ничего не помню, – он коснулся рукой шеи, где виднелся розоватый след от вчерашней срочной операции. Маг-целитель, который его в порядок приводил, свое дело знал не хуже мэтра Ассенцо. Да и эликсир от лихорадки приготовил хороший – Джамино даже носом почти не шмыгал и вообще выглядел неплохо. – Спасибо.
– Ну-у… – Оливио немного замялся, но глаз не отвел. – На самом деле тебя спасли мой наставник, сеньор Манзони, и мой друг Роберто. Я только помогал, пока они тебя с того света вытаскивали.
– Всё равно. Ты же пришел вместе с ними. Хотя ты меня всегда терпеть не мог, – Джамино отвернулся и снова стал разглядывать городской пейзаж.
Оливио все-таки достал палочницу, разжег одну палочку и жадно затянулся.
Сработало. По крайней мере ярость начала утихать. После двух затяжек он сказал:
– Помнишь ты или нет, но в детстве ты был изрядной занозой и доставал меня как хотел. Да и я сам, правду сказать, тебя шпынял, когда возможность выпадала, – Оливио еще раз затянулся, выпустил дым. – А дон Вальяверде это всё только поощрял. Выбирал, что ли, кто из нас с его точки зрения «достойнее».
Джамино снова к нему повернулся, качнулся с пятки на носок и кивнул:
– Теперь-то я это и сам понял. Когда дон Вальяверде нас выгнал, я много чего понял. Пока мы сюда добирались, было время крепко подумать… – он помолчал, потом опять посмотрел в глаза Оливио:
– Мама сказала, что я не бастард и это можно доказать. Это правда?
– Конечно. Да ты в зеркало на себя посмотри. Вылитый дон Вальяверде, – от Оливио не ускользнуло то, что Джамино тоже назвал отца официально, титулом и фамилией, а не «папой» или «отцом», и даже не полупрезрительным «папашей», как иной раз сам Оливио его называл про себя или в приватных разговорах с теми, с кем мог откровенничать. Значит, Джамино сам не был уверен, что его сын. Или очень сильно обиделся. Или то и другое разом. «Ох, дон Модесто Вальяверде, ну и дел же вы наворотили…» – подумал Оливио с горечью. И сказал:
– Да и вчерашний день доказал, что уж мне-то ты точно кровный брат по отцу, а кое-какие еще свидетельства говорят о том, что единственным человеком, который может быть одновременно и моим и твоим отцом, как раз и есть дон Вальяверде. Ну и, конечно, есть способ доказать это совершенно достоверно, и твоя матушка как раз и будет этой проверки добиваться. С помощью дозволенной магии крови. Уж будь уверен, проверка покажет, что дон Вальяверде обвинил вас с доньей Клариссой совершенно напрасно.
Джамино опустил голову, шмыгнул носом и ковырнул туфлей мостовую:
– Да что уж теперь. Пусть я хоть сто раз его сын, я его все равно не прощу. За маму. Она и раньше часто из-за него плакала, только врала мне, будто палец дверью прищемила или на лестнице упала… или там еще что… Но я-то знал, в чем дело… да и слуги шептались по углам… – он опять шмыгнул носом, глотая слезы.
Оливио сделал еще одну затяжку, чтоб поглубже запинать снова зашевелившуюся ярость, погасил палочку о парапет и спрятал остаток в палочницу.
– Хочешь кофе? По-нашему, со сливками и пряностями? Я тут место одно знаю, где очень хороший кофе варят. И печенье там – язык проглотить можно. И разные пирожные тоже есть.
Братец кивнул:
– Ну пойдем.
У Оливио был свой резон пойти в кофейню сеньоры Боны – с утра он не поленился разыскать посыльного, приписанного к паладинскому крылу дворца, и отправил его в кофейню с запиской для журналиста. Тот обычно пил кофе по утрам и вечерам, и можно было надеяться, что записку он уже прочитал. Оливио предлагал ему встретиться в полдень в кофейне. До полудня времени еще довольно много, но и идти не так чтобы близко.
Пока шли, молчали, потом, когда зашли в парк, Джамино, которого вполне очевидно распирало любопытство, спросил:
– А этот твой наставник, сеньор Манзони… он же тоже паладин, правильно?
– Само собой. Ты же сам видел, – даже слегка удивился такому вопросу Оливио. Джамино заложил руки за спину, отвернулся, но покрасневшие уши выдали его смущение:
– Я ведь не сопляк какой, я понял, зачем мама меня отослала с тобой гулять, пока твой наставник ей что-то там, хм, рассказывает. Не то чтоб я возражал, наоборот. Маме он понравился, да и вообще, пусть, лишь бы она больше не плакала. Но ведь он же паладин. Разве ему можно… ну, вот это?
– Ему – можно. Он посвященный Матери, – Оливио не стал объяснять брату остальные подробности непростого статуса паладина Манзони, да и незачем.
– А я думал, все паладины Деве себя посвящают, – удивился Джамино. – И оттого им нельзя с женщинами.
– В основном да, мы – посвященные Девы. Но иногда среди паладинов бывают посвященные и других богов, – пояснил Оливио. – И даже маги. Редко, но бывают. Сеньор Манзони из таких. Он, между прочим, умеет снимать кровавые проклятия даже получше многих магов. Вчера он именно это и проделал. Вытащил с того света сначала меня, а потом и тебя.
Джамино остановился:
– Постой, Оливио. Тебя тоже? Ты что, хочешь сказать – нас с тобой кто-то проклял?
– А твоя матушка разве не говорила? Хотя… наверное, пугать и расстраивать не хотела, – Оливио взял его за плечо, отвел в сторону, на лужайку, где никого не было, кроме кошки, самозабвенно вылизывавшей зад на бортике неработающего фонтана.
