Жернова. 1918-1953. Вторжение - страница 140

Поразительно!

Но Лёвка-то?.. Нет, Лёвка так думать не мог!

Глава 21

— Вот, товарищ майор, поймали, — говорил молоденький сержант, сжимая локоть небритого человека с опухшим лицом, в рваной командирской габардиновой гимнастерке и бриджах, протягивая майору Матову полевую сумку и пистолет ТТ. — Бежать, стал быть, хотел. Мы ему стой, а он драпать. А потом сам к нам кинулся. Думали — драться. Ну, стукнули малость, потому как не в себе вроде. А вроде свой. И документы имеются.

— Интендант третьего ранга Задонов Алексей Петрович. Специальный корреспондент газеты «Правда», — прочитал Матов, с любопытством поглядывая на странного человека. Спросил: — Это ваши документы?

Алексей Петрович Задонов облизал окровавленные губы, покривился лицом, пытаясь выдавить на нем улыбку, произнес:

— Неужели я так изменился, Николай Анатольевич, что вы меня не узнаете?

— Мы с вами встречались?

— Да. На Карельском перешейке в феврале сорокового. Нас познакомил капитан Скворцов. Если мне не изменяет память.

— Да, действительно, — качнул головой Матов. — Вас трудно узнать.

— Комары, — снова скривился Алексей Петрович. — Почти такие же, как на Дальнем Востоке. Вы рассказывали…

— Да-да, припоминаю, Алексей Петрович. А как вы оказались здесь?

— В районе Чаус нарвались на немцев, моего шофера убили, а я, как тот лермонтовский Гарун: «бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла»… Дальше шел да шел в надежде, что непременно встречу своих. Однажды встретил, да видно, не судьба: опять нарвались на немцев, и товарищи мои, судя по всему, погибли. А сейчас не разобрал, с кем имею дело: опасался дезертиров. И только потом… За что и поплатился, — и Алексей Петрович потрогал раздувшуюся скулу.

— Виноват, товарищ интендант, — стал оправдываться сержант. — Если бы вы не побёгли, я б, конечно, не стал, а так… Кто ж его знает, кто такой. Тут всякие по лесу шастают. Опять же, пистолет…

— Спасибо, товарищ сержант, — произнес Матов. — Вы ни в чем не виноваты. Хорошо, что стрелять не стали.

— Так вроде бы свой… Опять же, в форме…

— Можете быть свободны.

— Есть, товарищ майор! — кинул сержант руку к пилотке, повернулся и зашагал к двум красноармейцам, ожидавшим его неподалеку.

— Есть хотите? — спросил Матов, возвращая Задонову документы, сумку и пистолет.

— Ужасно. Несколько дней одной земляникой да заячьей капустой питался, — произнес Алексей Петрович, постеснявшись почему-то сказать про лягушек. — Правда, один раз рискнул зайти в деревеньку, и даже успел немного поесть, но еле ноги оттуда унес: какие-то трое шли меня арестовывать, да хозяйский парнишка предупредил… Черт знает, кто такие и зачем — некогда было разбираться! Но вроде бы, как мне сказали, полицаи. Признаться, я их почти и не видел. Ну, через коровник и в лес.

— Где и когда это случилось?

— Где-то южнее Рясны. На той стороне Прони. Что за деревня, сказать не могу. Но немцев там в это время не было. А случилось это пятого дня. Под вечер.

Алексей Петрович сидел на пеньке и ел с ножа свиную тушенку с деревенским хлебом и все никак не мог поверить, что он среди своих. Рядом на лесине сидел майор Матов, окруженный командирами, водил по карте прутиком. До Алексея Петровича долетали его спокойные, уверенные слова:

— Реку Сож перейдем вот здесь, чтобы выйти к Мурыгино южнее. Разведка к Мурыгино уже ушла, так что к ночи мы как раз подойдем к южной окраине городка и на месте решим, что делать. Но главное, конечно, Починок. Пересекать железную дорогу все равно придется, немцы там уже четыре дня, охрану наверняка наладили, незамеченными не пройдем, боя не миновать. Лучше станцию Починок атаковать самим. Порядок следования вам известен. Менять пока не будем. А после Мурыгино, имея конкретные данные о противнике, решим, в каком порядке двигаться дальше. Вопросы есть? — Помолчал, оглядывая лица командиров, заключил: — Тогда по местам. Через полчаса выступаем.

— Ну, как, поели? — спросил он, поворачиваясь к Задонову и улыбаясь краешком губ, обметанных светлой щетиной.

— Спасибо, Николай Анатольевич. Никогда ничего вкуснее не ел. Разве что лягушачьи лапки, — неожиданно признался Алексей Петрович, возвращая Матову нож.

— И что, приходилось есть?

— Приходилось. И даже без особого насилия над собой. Вот только убивать лягушек было поначалу не по себе. Но, как говорится, голод не тетка, привык и к этому. Человек ко всему привыкает, — философски заключил Алексей Петрович.

— Н-ну, не скажите, — не согласился Матов. — Есть вещи, к которым привыкнуть нельзя.

— Согласен с вами, но это частности.

— Возможно. Я вот никак не могу привыкнуть к тому, что приходится на своей земле таиться и нападать на врага как бы из-за угла. На своей-то земле… Кстати, каким оружием вы владеете?

— Винтовка, пулемет, пистолет — разбирать и собирать приходилось. Стрелять тоже. Правда, исключительно в тире.

— Видите ли, Алексей Петрович, нам придется прорываться сквозь немца, всякое может случиться: тыла у нас нет, так что вам лучше обзавестись оружием посолиднее. Немецкий «шмайсер» неплохая машина. Я распоряжусь, чтобы вам дали. Если не возражаете, пока будете членом нашего походного штаба. И ради бога без моего ведома далеко от штаба не отлучайтесь, — попросил Матов и тут же окликнул сидящего неподалеку на корточках красноармейца:

— Чертков!

— Я! — откликнулся красноармеец, вскочил и быстро подошел к Матову.

Это был молодой еще парень с широким улыбчивым лицом, светлыми лукавыми глазами и льняными волосами, выбивающимися из-под пилотки. Выпуклая грудь распирала его линялую гимнастерку, воротничок туго обтягивал прямую жилистую шею. На широкой груди его немецкий автомат казался игрушкой, да и все остальное тоже: немецкие гранаты, подсумок с запасными рожками, нож в деревянных ножнах, саперная лопатка. Даже обмотки не портили его крепкие, хотя и несколько кривоватые ноги. Он стоял перед майором Матовым и смотрел на него широко распахнутыми глазами, в которых видна была одна лишь готовность кинуться по любому слову командира хоть к черту на рога.