Жернова. 1918-1953. Вторжение - страница 143

— Хорошо, раз вам так удобно.

— Конечно, удобно, товарищ майор: армия ж ведь. А я в армии с весны тридцать девятого. Привык уже… Так я про этот самый «шмайсер». Я вам покажу. Тут главное, товарищ майор, выдерживать линию. Автомат при стрельбе все влево ведет, все влево, а вы удерживайте его на своей линии, тогда кучность высокая будет. В бою самое главное — это кучность. Ну и, само собой, короткими очередями.

Шли безостановочно часа четыре. Затем встали. По колонне пошла команда: «Командиры рот в голову колонны!» Роты сели, легкий гул голосов наполнил вечерние сумерки. Мимо рысили командиры, придерживая полевые сумки.

— Пойдете послушать, о чем будут говорить? — спросил Чертков у Задонова. — Интересно все ж таки.

Алексей Петрович покачал головой и устало опустился прямо на землю, откинувшись спиной к старой сосне. Не пошел он на совещание не потому, что его не позвали: Матов сказал, что Алексей Петрович может считать себя членом штаба… он так и сказал: членом штаба, а не штабным офицером, за которым подразумевались определенные права и обязанности. И не потому, что не интересно, а потому, что знал, о чем будет разговор: о том, кто куда наступает, у кого какие задачи в предстоящем ночном бою, как будут выходить из боя, кто прикрывает отход, в какую сторону. И прочая, и прочая. Не хотелось мешать этим людям заниматься их делом, в котором он мало что смыслит.

Да и, в конце концов, не столь важно для него, кто куда наступает, кто куда идет. Важно, как люди на это настроены и чем все закончится. А это еще впереди. И устал он от непрерывной ходьбы. Когда шел самостоятельно, знал, куда идет и зачем. Не в смысле определенного места: деревни или реки, а в смысле конечной цели. И мог каждую минуту остановиться. А сейчас он уже не принадлежал самому себе, все его действия зависели от решений и действий других людей, и поэтому ему оставалось лишь механически переставлять ноги в ожидании привала. А это изматывало больше, чем сама ходьба: не привык он ходить по команде и ни о чем не думать. Во всяком случае, пытаться не думать. Да он и не думал. Хотя в голове что-то бродило. Но это, скорее всего, по привычке. Впрочем, ничего конкретного. Он чувствовал, что отдыхает и душой и мыслями, что на душе спокойно, а мысли… — за дни одинокого скитания он столько всего передумал, столько пережил, что хватит на две жизни. И останется. А ноги… ноги привыкнут. Дело за малым: привыкнуть жить по команде.

Такой же поспешной рысью вернулись в свои роты командиры. Зазвучали команды. Комендантский взвод отступил в глубину леса, давая дорогу выходившим вперед ротам. Глухой торопливый топот сотен ног по хвойной подстилке, бряцание оружия и амуниции, короткие команды взводных. Чувствовалась отлаженность большого механизма и бесперебойная работа каждой его части.

Глава 23

К дремавшему под сосной Задонову подошел лейтенант лет двадцати, вскинул руку к фуражке:

— Разрешите обратиться, товарищ интендант третьего ранга?

— Да-да! Конечно! — откликнулся Задонов, с трудом выкарабкиваясь из сладостной дремы.

— Вас товарищ майор Матов просят. — И пояснил: — Немца в плен взяли, обер-лейтенанта, допрашивают, но не получается у них что-то. Может, вы немецкий лучше знаете?

Алексей Петрович поднялся и пошел за лейтенантом, с трудом переставляя ноги и время от времени закрывая глаза, рискуя споткнуться и упасть. Но через полсотни метров сон отпустил его и ноги перестали заплетаться, так что к Матову он подошел вполне бодрым и готовым ко всему.

Матов сидел на пеньке, рядом с ним стоял капитан Янский, а напротив — немец, судя по мундиру, офицер, с крестом на груди и несколькими орденскими колодками. Лицо у офицера разбито сильным ударом — видимо, приклада винтовки, — и опухло с одной стороны… ну, почти как у самого Задонова, только значительно сильнее, и на мундире следы крови, и даже на штанах. Но стоял офицер прямо, надменно вскинув голову и глядя вверх, точно что-то выискивая в кронах обступивших небольшую полянку сосен. Был он черен, носаст, походил на итальянца или француза — такие немцы живут на юго-западе Германии, в пограничье с Францией и Швейцарией. В детстве, еще до Первой Мировой, Задонов успел побывать на Западе: в Германии, Италии и Франции, видел там таких немцев, которых сами немцы за немцев не считают, во всяком случае, за чистокровных немцев, и говорят они с особым грассированием — на французский манер.

— Алексей Петрович, вы немецкий знаете? — спросил Матов, едва Задонов остановился рядом, с любопытством разглядывая пленного.

— Не уверен, что слишком хорошо для разговора на военные темы, — ответил Алексей Петрович.

— А мы с начштаба вроде учили немецкий, и почти исключительно с военным уклоном, а разговора с немцем не получается. Может, у вас лучше получится?

Алексей Петрович заметил, что странный немец слегка скривил свои губы в презрительной усмешке и понял, что немец, скорее всего, знает русский, но не хочет этого показать и наверняка делает вид, что не понимает немецкого из уст Матова и его начштаба.

— Почему вы не хотите отвечать, господин офицер? — спросил Задонов по-русски, стараясь поймать взгляд немца. — Ведь вы знаете русский… Не так ли?

— Отшень плёхо, — ответил немец.

— Но немецкий-то вы наверняка знаете хорошо.

— Несколко лучше.

— Как его фамилия? — спросил Задонов у Матова, разглядывающего документы, отобранные у пленного.

— Валери, — ответил Матов. И уточнил: — Обер-лейтенант Франц Антуан Валери. Да он, пожалуй, и не немец.