Жернова. 1918-1953. Вторжение - страница 83
— А вас как зовут? — спросила девушка, когда они шли по тесному переулку вдоль разномастных заборов, через которые свешивались цветущие кусты жасмина.
— Яковом.
— А меня Лизой. Будем знакомы, — и она, остановившись, протянула ему узкую ладошку, сложенную лодочкой, при этом ямочки на ее щеках так и заиграли в лучах утреннего солнца.
Джугашвили осторожно пожал тонкие пальцы, произнес:
— Очень приятно.
— Взаимно, — ответила Лиза.
— Почему я вас раньше не видел? — спросил он, когда они остановились на углу знакомого дома, в котором помещался штаб танковой дивизии.
— А я у вас недавно. Вторую неделю всего, — все с той же восторженностью ответила Лиза. — Я сразу же после школы закончила месячные курсы телефонисток. А ваша часть как раз ехала через Воронеж и там задержалась… Я сама из Воронежа, — уточнила Лиза. — Вот меня и направили к вам, к полковнику Васильеву. Он сказал, что у него дочка такая же. Только в Златоусте.
— Может быть, — нахмурился Джугашвили, будто полковник отнял у него эту девушку, хотя она ему совершенно не нужна. Затем спросил: — А вам нравится служить у него… ну, у полковника Васильева?
— Н-не знаю, — беспечно мотнула Лиза своими белокурыми кудряшками. — Но он, по-моему, очень положительный человек. А вы чем-то расстроены?
— Я? Нет. С чего вы взяли?
— Так. Лицо у вас грустное.
— А-а… — Джугашвили провел ладонью по лицу, будто желая стереть невидимую ему грусть. — Моя батарея готовится к бою, — решил он поделиться с этой очаровательной девушкой самым главным, которое главным до этого мгновения не считал. — Я боюсь, что поступит приказ и они начнут без меня.
— Ну и что? Вы еще успеете! — постаралась она его утешить.
— Да, конечно, — кивнул головой Джугашвили, благодарный этой милой девушке за то, что она не спрашивала его ни про отца, ни про то, кто он и как здесь очутился, разве что ее голубые глаза выдавали неподдельный детский интерес к нему и тот несомненный факт, что она знает, с кем имеет дело. «Вот бы на такой жениться, — подумал Джугашвили. — И жить в этом маленьком поселке». При этом он знал, что ничего в своей жизни изменить не может, даже если бы не было войны и если бы они случайно встретились. Оба раза его на себе женили его бывшая и нынешняя жена — и только потому, что он сын Сталина, а сам он с женщинами чувствовал себя потерянным и не знал, о чем с ними говорить. Вот и с этой Лизой — то же самое. И зачем обязательно надо о чем-то говорить? Особенно почему-то о прочитанных книжках. И как раз о тех, которые он не читал. Или о том, например, какой поэт лучше: Есенин или Маяковский, Блок или кто-то там еще.
А в ничего не замечающей природе ничего и не менялось. Коли положено быть утру — вот вам, пожалуйста, утро. Должны по утрам летать ласточки — вот они и летают с радостным писком, будто и нет никакой войны. Или усаживаются на провода и о чем-то разговаривают на своем птичьем языке. И где-то мычат коровы, орут петухи, лают потревоженные многолюдством собаки, пахнет кашей и комбижиром. А в небе, но в стороне и на приличной высоте, гудят самолеты. И где-то вдали привычно погромыхивает. Но совсем-совсем не страшно.
Перед крутой лестницей на второй этаж произошла заминка: Яков пропускал Лизу вперед, она, наоборот, уступала дорогу ему. Он не сразу сообразил, в чем тут дело, покраснел и первым шагнул на ступени.
В уже знакомой комнате за тем же столом полковник Васильев и подполковник Сапегин пили чай из шипящего, начищенного до блеска самовара.
Увидев Джугашвили, Васильев поманил его рукой.
— Заходи, лейтенант. Садись, пей чай. Наливай покрепче: освежает. Вот твой командир нас покидает. Вызывают в штаб армии. Не успели вместе послужить, как приходится разлучаться.
Джугашвили оглянулся — Лизы нет. Ушла. Подавил вздох и сел за стол. Что Сапегин оставляет полк, его никоим образом не тронуло. Он даже почувствовал некоторое облегчение, потому что Сапегин с первого же курса академии был приставлен к нему кем-то вроде дядьки-опекуна, наверняка с соизволения отца, и порядочно надоел своими наставлениями. А он, Яков Джугашвили, давно не мальчик и в наставлениях не нуждается.
Васильев сам налил чаю. Спросил:
— Как твоя жена, дети? Все живы-здоровы?
— Спасибо, все живы-здоровы.
— Как ночь прошла?
— Спасибо, хорошо.
— Тут такое дело, лейтенант, — продолжил Васильев. — Мне нужен офицер для связи с артиллерией. Был Романенко — заболел дизентерией… Черт его знает, где он ее подхватил! А ты закончил академию, я подумал: ты мне подойдешь. Да и бывший твой командир (кивок в сторону Сапегина) тебя мне рекомендовал. Как ты сам на это смотришь?
— Я? Я бы хотел остаться в своем полку, — ответил Джугашвили не слишком уверенно, и упрямая складка прорезала его лоб. Поскольку Васильев продолжал смотреть на него с ожиданием, добавил: — Я не хочу, чтобы обо мне подумали, что сын Сталина трус и прячется в тылу.
— Э-э, дорогой! — воскликнул Васильев. — Здесь тоже фронт, здесь тоже передавая! Здесь тоже стреляют!
— Я понимаю, — мямлил Джугашвили, не зная, на что решиться: и в полк возвращаться вдруг расхотелось, и здесь оставаться тоже. Но в полку все-таки он, особенно после боевых стрельб, почувствовал себя если и не на своем месте, то на месте, предназначенном ему как бы свыше. А здесь… Здесь Лиза. И он решил, что соглашаться сразу не стоит. — Я все понимаю, — повторил он, — но я обещал отцу, что не посрамлю своего имени, командуя батареей, — закончил он с пафосом, хотя ничего подобного не обещал. И добавил: — Я думаю, отец будет недоволен, узнав, что я покинул свою батарею и устроился в тылу.
