Гуннора. Возлюбленная викинга - страница 54

«Знала бы ты, чем занят мой ум», — подумала Гуннора. Уж точно не тем, как варить пиво и жарить мясо, чтобы накормить Ричарда! Но в чем-то Матильда была права. Скука становилась все невыносимее.

— Разве тут недостаточно людей, которые помогали бы тебе? — грубо спросила Гуннора.

— Это правда. Но лишь немногие из них так умны и внимательны, как ты.

Гуннора задумчиво посмотрела на свою спутницу. Ей вновь вспомнилась мать, и вдруг так захотелось наконец-то подчиниться кому-то, позволить себе помочь. Но Гуннора не собиралась признавать это.

— Ну и ладно, — отрезала она.

Пусть Матильда думает, что это Гуннора делает ей одолжение, а не наоборот.

— Как ты могла, мама! Почему ты доверяешь этой женщине?!

Альруна была в ярости. Она только что узнала, что Гуннора теперь будет помогать Матильде по дому, более того, Матильда сама попросила об этом датчанку. До сих пор Альруна не говорила с родителями об этой дикарке, но теперь, когда оказалось, что мать не видит ее мучений, не понимает ее тоски, Альруна восприняла это как предательство. Она чувствовала, что ее бросили в беде.

— А тебе какое дело до того? — спокойно спросила мать.

Альруна пыталась подобрать слова, чтобы опорочить дикарку. Ричард, едва возвратившись в Руан, с горящими глазами позвал к себе Гуннору. Какое унижение!

— Она дикарка! Язычница! Я еще никогда не видела ее в церкви!

— Мы все ведем свой род от язычников, как я, так и твой отец.

Альруна сглотнула. Конечно, она знала об этом, и в детстве ее приводили в восторг рассказы отца о предках. Она постоянно просила его рассказать еще и еще, и девочку бросало в дрожь, когда отец называл имя ее деда. Отца Матильды звали Регнвальд, отца Арвида — Тир. Родители не любили говорить о своих отцах, но, возможно, именно поэтому эти истории так очаровывали. Но когда речь шла не о самих этих людях, а об обычаях и традициях Севера, родители становились разговорчивее. Они рассказывали о том, что их предки строили корабли из ясеня, и потому их иногда называют не только норманнами или викингами, но и аскоманами, от слова askr — ясень. В детстве Альруна думала, что они были не из плоти и крови, а из дерева, и вот теперь ей вдруг подумалось: что, если эта черноволосая датчанка на самом деле из ясеня, и не кожа у нее, а шероховатая кора? Не царапает ли Ричард о нее ладони, когда прикасается к ней? И громче ли ее низкий голос его звонкого смеха?

— От язычников только зло, — прошипела Альруна. — Священники говорят, что лишь крещением можно очистить их черные души, иначе они остаются жестокими и дикими, готовыми убивать и разрушать все вокруг. А эта датчанка не приняла христианство, верно?

Матильда пожала плечами.

— Я об этом ничего не знаю. Но, в целом, я не замечала, чтобы Гуннора была жестокой или дикой.

Как просто мать произносила это имя! Словно оно не царапало ей губы, язык, горло!

Альруна не называла его, и все же его яд отравил ее. Как ей хотелось, чтобы эта датчанка опять пропала! Пусть Ричард развлекается с другими женщинами! Невыносимо было думать о том, что он проводит время с этой дикаркой, которую не способен даже рассмешить!

— Я хочу, чтобы она покинула замок, — прорычала Альруна.

— Боюсь, не в твоей власти принимать такие решения.

Альруна вновь подумала о священниках. Они были не столь легковерны и не думали, что при крещении человек обретает новую жизнь, но молитвы могли укротить северян. Однажды один монах рассказывал, как норманны ворвались в церковь, чтобы украсть серебряную дароносицу, но священник отогнал их святой водой. Тогда Альруна не поверила в эту историю, не верила и сейчас. В конце концов, она сама была крещена, и все же ее сердце переполняли ненависть и жажда разрушения. Девушка тяжело вздохнула.

— Отцу не нравится, что у Ричарда столько любовниц, — упрямо пробормотала она.

— Конечно, — согласилась Матильда. — Но твой отец — умный человек, и он понимает, что лучше пусть рядом с Ричардом будет женщина из леса, чем аристократка, способная навлечь на него гнев своего отца или брата.

— Но нам ничего не известно о ее происхождении. Именно поэтому она может быть так опасна.

— Как по мне, я знаю достаточно. Ее родители умерли, а ей и ее сестрам пришлось нелегко… Гунноре нужно какое-то занятие. Тебе, кстати, тоже. Когда ты в последний раз ткала гобелен?

Альруна не знала ответа на этот вопрос. Как бы то ни было, она уже давно ничем подобным не занималась. Все это время она следила за Ричардом и Гуннорой, но не могла признаться в этом матери.

— А тебе какое до того дело? — Она повторила слова матери, так задевшие ее.

И прежде чем Матильда успела что-то сказать, Альруна ушла от своей матери, которая ее не понимала или, что еще хуже, очень даже понимала, но не одобряла ее мрачные мысли.

Успокоившись, Альруна решила больше не проявлять свою неприязнь к Гунноре столь открыто. Но это не изменило уверенности девушки в том, что датчанка должна как можно быстрее покинуть руанский двор. И рано или поздно Матильда это поймет.

Гуннора быстро училась. Вначале она сопровождала Матильду повсюду, глядя, как та работает, потом начала действовать самостоятельно. Она ходила за покупками, стирала белье, следила за тем, чтобы в замке вовремя меняли свечи.

Она научилась различать монеты, узнала, что самые дорогие делают из серебра и на одной стороне у них выбито лицо герцога, а на другой — чудовище. Вскоре Гуннора выяснила, что люди на рынке принимают не только монеты, но и товары: зубы моржа меняли на ткани, оружие — на стеклянные и глиняные кувшины, вино на кожу, слоновую кость и воск — на мед. Сама она всегда носила с собой небольшие весы из складной планки и двух бронзовых чаш, куда помещался кошель. На них можно было взвесить серебряный лом — норманны, награбив монет, брошей, чаш и распятий, топором рубили серебряные изделия на мелкие осколки. Кузнецы переплавляли эти осколки в слитки, но так происходило не всегда, и до сих пор, даже уже в мирное время, многие расплачивались таким ломом.