Золото Удерея - страница 48

— Полина, дочь Прокопьева, вдова Селиванова кузнеца, вы будете?

— Я буду, присаживайтесь, а то неловко вам стоять-то, — с улыбкой ответила тетка Полина, — давно уж меня так никто не величал.

— Фрол я, Игнатьев. С дырявых камней, что на Те-сеевой реке, — присаживаясь на лавку, представился мужик.

— Ну и что привело тебя, Фрол Игнатьев, к старой свахе? — лукаво улыбаясь, спросила тетка Полина.

— Нутак, то и привело, — оживился мужик. — Оно конечно, дело такое… — Мужик, потупив взор куда-то себе под ноги, замолчал, выкручивая шапку.

— Ты шапку-то положь да дело говори! Аль зазноба какая завелась, да подойти не смеешь, а? Угадала, милой?

Мужик только кивнул, шапку между колен упрятав.

— От мужики, а? Ты, наверное, на медведя с рогатиной без страха? А?

— И с рогатиной бывало, а что? — опять оживившись, заговорил мужик, уже весело улыбнувшись хозяйке. — О деле сперва. Я вот вам подарок принес. Глядикось, — вытащив из-за пазухи, положил перед теткой Полиной туго набитый мешочек.

— И что там? — спросила тетка Полина.

— Мумие каменное.

— Да что ты, милой?! Вот спасибо, кто ж это мне подарок такой дорогой передал?

— Отец Серафим кланяться велел.

— О-о-ё-ё-ёй! — всплеснула руками Полина Прокопьевна. — Божечки мои, давно я о нем не слыхала, ой давно! Как он? Жив? Здоров?

— Да что ему станется, жив-здоров, чего и вам желает. Просил проведать да спросить вас, уважаемая, про девку, что в тайге пропала…

— Дак Анютка, Никифорова дочь, из Рыбного села.

— Это ведомо ему, просил рассказать, что с нею приключилось перед тем.

— Где ж она?

— В тайге у старца.

— Слава те господи, — прошептала Полина Прокопьевна, — жива, значит.

— Жива-то жива, да не совсем.

— Это как?

— Спит. С тех пор как привез, в сознание не приходила. Отец Серафим за телесное здоровье опасений не имеет. Цела будет, беда в другом. К жизни девку вернуть надо, а не хочет она.

— Как не хочет? Как это?

— Вот так, не хочет. Потому и прислал меня отец Серафим тебя спросить, что с девкой было, коль она жить расхотела?

— Так обычное дело — с милым своим в разлуке, вот и маялась.

— Подробней сказывай, отец просил все до мелочей ему пересказать.

— Хорошо. В общем, отец ее за нелюбого просватать решил, отправил с ним в Енисейск на дощанике. Она с него и сбегла ко мне в деревне, хворой притворилась. Я ей в том, не буду греха таить, поспособствовала. Вот, а парень ее в Рыбном селе остался, Федька Кулаков. По нему она и сохла, бедняжка.

— Это все?

— Все, больше об чем девице печалиться, как не о милом своем?

— Хорошо, так и перескажу старцу. А к тебе, Полина Прокопьевна, еще просьба: отец просил об этом разговоре никому не сказывать.

— Так как же молчать-то? Отец, мать убиваются в горе, сколь искали уж! Никифоров со дня на день нагрянет, за Анюту весь спрос с меня. Да сказать-то забыла, дощаник тот, с которого она сбегла, сказывают, в шиверах затерло, потонули, поди, все.

— Вот пущай тебе Никифоров спасибо и скажет.

— Ой, лишенько, не смогу я утаить такое!

— Никифоров узнает, где она, пожелает забрать, так?

— Так.

— Ежели ее родителям выдать, помрет она, не выходит ее никто, окромя старца. Понимаешь это аль нет? Кроме всего прочего, старец в гонении, скрытно живет. Сама знаешь.

— Кабы не знала Серафима, не взяла бы грех на душу.

Тетка Полина отошла в угол к образам, перекрестилась:

— Прости, Господи!

И уже строго, обернувшись к Фролу, молвила:

— Хорошо, молчать буду. Все. Об том забыто, садись к столу-то ближе. Накось кваску испей.

— Благодарствую. — Фрол с удовольствием, чуть проливая в бороду, выпил целый ковш холодного кваса.

Полина Прокопьевна, накинув на плечи большой цветастый платок, как-то изменилась собой и, присев напротив, загадочно улыбаясь и заглядывая в его глаза, заговорила:

— А-а-а-а, Фрол? Кака-така зазноба тебе приглянулась, сказывай. За такого красавца — враз сосватаю!

Фрол смутился.

— Благодарствую, я уж сам как-нибудь.

— Вот-вот, и будет как-нибудь! Тебе сколько годов-то, Фрол?

— Двадцать и ишо семь.

— И ишо в женихах?! — передразнивая мужика, продолжила сваха.

— Да, холостой! — не без гордости ответил Фрол.

— Чему гордишься? Мужик холостой, что выстрел пустой. Дыма много — толку нет! Иди уже, герой, поклон старцу от меня передай. Слово сдержу, токмо, как только она подымется, известите.

Фрол вышел из дома свахи. Уже вечерело, и река, отражая закат, пламенела водами, качая легкие суденышки на широкой, уходящей вдаль глади. Там она, скрадывая береговые утесы и сопки, сливалась с небом, и получалось, что лодки как бы парили в дрожащем мерцающем воздухе. И все это марево переливалось цветами уходящего на покой светила. Фрол, очарованный этой красотой, медленно спускался к берегу. Тут, в укромной заводи, его лодка дожидалась своего хозяина. Длинная, долбленная из одного ствола, она была легка и прочна, стойка и послушна в умелых руках и против волны, и против камня подводного. Под себя сработал ее Фрол. С любовью и терпением, две зимы и лето ушло на ее изготовление. Мужики завидовали: «Ты как жену себе ее ладишь — холишь да гладишь». Зато сейчас сердце радовалось у Фрола, как он на ней на воду выходил. Прежде чем в лодку сесть, сапоги снимал. До чего люба была ему эта руками своими сделанная лодка. А тут видит, стоят двое мужиков у лодки, говорят о чем-то, один из них ногу на корму лодки поставил. Не по-ангарски это — на чужую вещь ногой! Задело это Фрола, прямо за живое зацепило. Мужики увидели приближавшегося, но тот, что оперся ногой о лодку, не только не убрал ее, а еще сильнее нажал, так, что лодка стала крениться. Они видели, что Фрол шел прямо на них, но при этом нисколько не изменили своего поведения. Фролу даже показалось, что, кивнув в его сторону, ухмыльнулись. Он ускорил шаг и хотел с ходу оттолкнуть стоявшего от лодки, но наткнулся на трость, до боли жестко упершуюся ему в грудь. Фрол отпрянул от неожиданности и буквально зарычал: