De Secreto / О Секрете - страница 158
Далее А.И. Солженицын обратился к B.C. Лебедеву с просьбой взять на себя роль судьи в его споре с А.Т. Твардовским в отношении пьесы «Олень и шалошовка» и заявил, что ему будет «больно», если он поступит «не так, как этого требуют» от писателей «партия и очень дорогой» для него «Никита Сергеевич Хрущёв».
Заканчивал свое сообщение В. Лебедев следующими словами: «Писатель А.И. Солженицын просил меня, если представится возможность, передать его самый сердечный привет и наилучшие пожелания Вам, Никита Сергеевич. Он ещё раз хочет заверить Вас, что он хорошо понял вашу отеческую заботу о развитии нашей советской литературы и искусства и постарается быть достойным высокого звания советского писателя».
Комментируя этот эпизод, В.Н. Войнович пишет, что если бы тогда он узнал о нём, образ рязанского праведника померк бы для него сразу.
Изображая себя непримиримым противником Советской власти и подчёркивая это при каждом удобном случае, А.И. Солженицын забыл, что не только не возражал в 1963 г. против выдвижения своей кандидатуры на Ленинскую премию, но и явно надеялся её получить. Как же так? Из «кровавых рук»?
Описывая свое вступление в Союз писателей РСФСР на рубеже 1962–1963 гг. и рассказывая, как звала его в Москву и обещала свою помощь литературная «чёрная сотня» (Михаил Алексеев, Вадим Кожевников, Анатолий Сафронов и Леонид Соболев), А.И. Солженицын скромно отмечает в «Телёнке»: «Чтобы только не повидаться с “чёрной сотней”, чтоб только этого пятна на себя не навлечь, я гордо отказывался от московской квартиры».
Вот что значит забота о чистоте имени.
Не прошло трёх лет, и осенью 1965 г. Александр Исаевич совершил то, что Л.З. Копелев назвал «переходом Хаджи Мурата». Забыв о чистоте имени, не опасаясь на этот раз «запятнать» себя, А.И. Солженицын отправился в Москву на поклон к «чёрной сотне». Можно было бы допустить, что разуверившись с возможности пробиться на страницы печати с помощью А.Т. Твардовского, он из чисто тактических соображений решил использовать для этого противников «Нового мира». Однако нельзя не отметить, что на весы были брошены четыре небольших рассказика.
Но главное в другом: оказывается, вступив в переговоры с «чёрной сотней», Александр Исаевич, забыл о своей гордости и прежде всего обратился с просьбой не о публикации рассказов, а о квартире в Москве.
Сколько презрения вложил А.И. Солженицын в описание своего знакомства с М.А. Шолоховым в 1962 г.: «Невзрачный Шолохов», «стоял малоросток и глупо улыбался», «на трибуне он выглядит ещё более ничтожным, чем вблизи». С М.А. Шолоховым многие раскланивались. «Я — не раскланиваюсь, — подчеркивал Александр Исаевич, — я — из другой республики». И всё-таки они познакомились («состоялось рукопожатие»): «Царь не царь, но был он фигурой чересчур влиятельной и ссориться на первых шагах было ни к чему. Но и — тоскливо мне стало, и сказать совершенно нечего, даже любезного».
Так А.И. Солженицын писал позднее. А вот что писал он М. А. Шолохову через три дня после знакомства: «Глубокоуважаемый Михаил Александрович! Я очень сожалею, что вся обстановка встречи 17 декабря, совершенно для меня необычная, и то обстоятельство, что как раз перед Вами я был представлен Никите Сергеевичу, — помешали мне выразить Вам тогда моё неизменное чувство: как высоко я ценю автора бессмертного “Тихого Дона”…».
Характеризуя свое «распрямление» и имея в виду 1965 г., А.И. Солженицын подчеркивал: «Я подхожу к невиданной грани: не нуждаться больше лицемерить, никогда и ни перед кем». Так написано в его воспоминаниях «Бодался телёнок с дубом» на с. 96. А на с. 107 мы читаем следующие слова Александра Исаевича, сказанные им в беседе с А.Т. Твардовским: «Я по-прежнему с полной симпатией слежу за позицией и деятельностью журнала… (Здесь натяжка конечно)». Натяжка в данном случае — это и есть лицемерие.
Упрекая, а порою и открыто осуждая тех, кто отрекался и каялся под давлением власти, А.И. Солженицын забывает, что он тоже не избежал этого греха. Вспомним его обращение осенью 1965 г. к П.Н. Демичеву. А письмо к Л.И. Брежневу от 25 июля 1966 г.? Каким былинным героем-копьеборцем изображает себя Александр Исаевич на заседании Секретариата Союза писателей 22 сентября 1967 г. при обсуждении «Ракового корпуса»: один против всех. Но ведь и там он отрекался от самого себя, «охаивал» «себя прежнего».
Широко распространено мнение, будто бы, оказавшись за границей, А.И. Солженицын, не считаясь с возможными последствиями, разразился критикой недостатков западного общества. Но так ли уж Александр Исаевич был безразличен к западному общественному мнению?
Вспомним «Письмо к вождям», которое он в зависимости от обстоятельств переписывал несколько раз. Сидя на подмосковной даче, можно было сравнивать американский Сенат с «балаганом», а западную музыку характеризовать как «обезьянью». Но разве можно было позволить такое даже в Цюрихе? Прошло немного времени, и он, едва не ставший почётным гражданином Соединённых Штатов Америки, был приглашён выступать в том самом Сенате, который ещё совсем недавно называл «балаганом». Может быть, он отказался от приглашения, не желая быть шутом на балаганной сцене? Ничего подобного. Принял с радостью. Где же здесь принципиальность и последовательность?
И вовсе не критиковал он Запад. Он обвинял его в отсутствии воли. Он обвинял его в стремлении к разрядке. Он пытался растормошить западного зверя и натравить его на собственную страну.
