De Secreto / О Секрете - страница 246
Однако А.В. Снежневский — грандиозный по размаху и драматизму урок для всех не только своими продуктивными вкладами, но и своей оборотной стороной диктатора и разрушителя. Глубоко неверно даже в юбилейной статье не очертить его теневые контуры, которые срослись с его продуктивным вкладом в историю отечественной психиатрии (…). Это искажённое понимание феноменологической школы К. Ясперса… Это авторство центрального доклада на Павловской сессии 1951 г., разгром неврологического («психоморфологического») направления в психиатрии (М.О. Гуревич, Р.Я. Голант, А.С. Шмарьян), а затем соматоинфекционного (А. С. Чистович, А.Л. Эпштейн), с сожжением сборника научных трудов Игренской психиатрической больницы под ред. А.Л. Эпштейна, уничижение психотерапевтического направления (за исключением С.И. Консторума). Это расширительная диагностика шизофрении, использованная для немедицинских целей, в том числе собственными руками, например, в экспертизе генерала П.Г. Григоренко (1964 г.). Это диктаторский образ правления, запечатлённый в самом его облике.
За несколько лет до смерти А.В. заглянул ей в лицо, — диагноз рака лёгкого преобразил этого железного человека: он начал сокрушаться, что в Павловскую сессию «наломал дров» и — более того — отступил от непререкаемого тона в отношении собственной концепции… О вкладе А.В. Снежневского можно сказать так же, как о 3. Фрейде: мы чтим автора, грандиозность его вклада, критикуем догматические редакции его концепции и боремся с издержками их практического использования (3).
Мы вернёмся к этому тексту. Но сразу отметим, что:
а) независимые психиатры признали, что А.В. Снежневский был не просто крупной, но выдающейся, системообразующей фигурой в отечественной психиатрии и значимой фигурой мировой науки. Это естественно: во-первых, большое видится на расстоянии, во-вторых, руководство по психиатрии под редакцией Снежневского (1983) — объёмистый белый двухтомник, аккумулировавший передовые достижения мировой нозологической психиатрии во всем комплексе, включая морфологию и иммунологию, остался непревзойдённым отечественным manual в этой дисциплине (4);
б) независимые психиатры считают, что (абстрактный) тоталитаризм несовместим с правовым регулированием психиатрической помощи. Но парадокс состоит в том, что в конкретных условиях сталинского СССР и были выстроены все системы медицинской помощи, зато распад СССР, мягко говоря, не расширил прав психически больных на лечение — учитывая минимальную платежеспособность этой категории, а о состоянии системы призрения инвалидов говорят регулярные пожары в интернатах со сгнившими коммуникациями;
в) независимые психиатры противопоставляют феноменологический метод «принципу партийности науки», который будто бы повсеместно внедрялся — где именно в медицине? У нас применялся партийный подход к туберкулезу или гангрене? Если речь идёт о психиатрии, где в учебниках сталинского времени хоть одна придуманная партией болезнь или отвергнутое партией лекарство? Отмена некоторых средств (сульфозин, амитал-натрий) — явление времен перестройки, во втором случае — абсолютно клинически неоправданное, зато отвечающее на политическое давление извне. Если это партийность, тогда какой партии? Республиканской партии США?
г) независимые психиатры признали, что учение Павлова («вульгарная физиологизация») была тормозом развития медицинской науки, но при этом нашли альтернативу Павлову в лице Фрейда, считая австрийского психолога «грандиозной фигурой»;
д) независимые психиатры признали и напомнили международным начётчикам, что психиатрический диагноз во многих случаях был спасением от уголовного преследования, в том числе от высшей меры. Но вот ограничение этого периода 1930-ми годами — либо заблуждение, либо подтасовка, либо невротическое (истерическое) вытеснение: здесь вижу, здесь не вижу.
Мне приходилось повторно освидетельствовать больного М., директора колхоза в Новгородской области, в сердцах обругавшего советскую власть и осуждённого по ст. 58 в 1951 г. Комиссия во главе с проф. Е.С. Авербухом признала его невменяемым на момент совершения преступления. Другое дело, что к гипердиагностике шизофрении этот случай не имел никакого отношения: М. был поставлен диагноз паранойяльной психопатии.
От ответственности за антисоветскую агитацию и пропаганду в начале 1980-х гг. в психиатрической больнице № 3 г. Ленинграда были освобождены проходившие по одному делу граждане В. и С. Одному был поставлен диагноз «шизофрения», другому — «паранойяльная психопатия». Катамнез (послебольничное наблюдение) показал, что спасённые от тюрьмы своей политической деятельности не оставили и в то же время в поле зрения районного психиатра больше не попадали. Тем не менее, ближайшие коллеги В. по политической деятельности не раз замечали, что у него периодически возникает ощущение преследования, не имеющее реальных оснований, в том числе в 1990-х гг., когда он окончательно перестал интересовать компетентные органы. С этими состояниями В. справлялся самостоятельно или с помощью близких, обходясь без лекарств. С годами он изменился внешне, эти изменения хабитуса (стигмы) бросаются в глаза не только профессионалам. Тем не менее, он продолжает творческую деятельность, и признаков распада эмоционально-волевой сферы у него не наблюдается. Иными словами, если следовать систематике А.В. Снежневского — Р.А. Наджарова, имеет место приступообразное малопрогредиентное течение шизофренического процесса. Постфактум можно считать, что судебные эксперты приняли 30 лет назад гуманное решение, освободив В. от тюрьмы. Они спасли его от декомпенсации процесса, неизбежного в условиях зоны. Но попади он тогда в руки независимых психиатров, его ждали бы исправительные работы по полной программе, которые этому человеку со слабой физической конституцией, несомненно, сократили бы жизнь: «реабилитированный» по психическому статусу, он вышел бы из тюрьмы с кардиологической инвалидностью. Если бы вообще вышел.
