Заветы Ильича. «Сим победиши» - страница 182
Прямо на уголке этого письма Михаил Томский пишет: «Читал. Полагаю, что “нерешительность” Сталина — правильна. Следовало бы в строгом составе членов Пол. Бюро обменяться мнениями. Без секретарей (технических)». Здесь же подписи: «Читал Г. Зиновьев», «Читал Н. Бухарин. Троцкий. Каменев. Молотов».
Вопрос об эвтаназии таким образом окончательно перестал быть вопросом сугубо личным. И был он решен отрицательно.
Между тем, помимо Отфрида Фёрстера и Оскара Миньков-ского, в Москву из-за границы стали прибывать врачи: из Швеции — специалист в области заболеваний мозга, 76-летний профессор-невропатолог С.Е. Хеншен, из Германии — глава немецкой школы невропатологов, 70-летний профессор Адольф Штрюмпель, психиатр — профессор Освальд Бумке и невропатолог — профессор Макс Нонне.
20 марта Кожевников записывает: «5–6 час. у нас было совещание с Бумке, Нонне и Штрюмпелем. Мы подробно изложили историю болезни В.И. и после этого Фёрстер, Крамер, Минковский и я поехали в Кремль».
На следующий день, 21-го, в связи с приездом профессора Хеншена, совещание провели вторично, а в 14 час. у Владимира Ильича состоялся консилиум, в котором участвовали и русские, и иностранные медики. После всестороннего обследования и подробного обсуждения врачи дали заключение.
В нем говорилось, что болезнь Ленина «имеет в своей основе заболевание соответствующих кровеносных сосудов. Признавая правильным применявшееся до сих пор лечение, консилиум находит, что болезнь эта, судя по течению и данным объективного обследования, принадлежит к числу тех, при которых возможно почти полное восстановление здоровья. В настоящее время проявления болезни постепенно уменьшаются…».
24 марта, после очередного обследования Владимира Ильича, все врачи плюс Семашко «имели беседу с Политбюро в лице Троцкого, Каменева и Рыкова. Профессор Штрюмпель от имени всех дал объяснения о состоянии В.И… Профессор Бумке говорил о психологическом состоянии, а затем говорили Хеншен и Фёрстер».
27 марта встреча в Политбюро повторилась. Кожевников записал: «Присутствовали: Троцкий, Сталин, Бухарин, Каменев, Зиновьев, Енукидзе, Семашко и мы — врачи: Минковский, Фёрстер, Бумке, Крамер и я».
В марте, апреле и мае в центральных газетах публикуются бюллетени о состоянии здоровья Ленина. Если судить по этим бюллетеням, то оно либо постепенно улучшалось, либо оставалось стабильным. Между тем, амплитуда колебаний — от реальных признаков улучшения до явных симптомов ухудшения — все более увеличивалась. Единственное, что более или менее постоянно отмечали врачи, — четкое понимание Владимиром Ильичем всего того, что происходило вокруг него.
Запись 15 марта: «Он хорошо понимал, что ему говорили и сам говорил больше слов… Отвечал на вопросы частью жестами, частью словами… Но фраз он еще не говорит». 1 апреля: «Он больше реагирует на окружающее, понимает все вопросы и выполняет все, что от него требуют» и т. д..
Когда он был спокоен и его о чем-то спрашивали, нужные слова как бы вылетали сами. Медсестра, к примеру, говорит, что в комнате жарко. Владимир Ильич отрицательно качает головой и отвечает: «всего тринадцать». И действительно — на градуснике 1 Зе. На вопрос профессора Миньковского — болит ли голова? — сразу следует ответ: «голова не болит». Профессор Авербах исследует поле зрения и спрашивает — все ли он видел? Ответ: «Да, везде видел». Профессор Фёрстер по-немецки; «Как дела?». Владимир Ильич тоже по-немецки: «Очень хорошо».
Но когда болезнь наступала, он начинал волноваться и слова будто исчезали. Оставалась тупая головная боль, отдающая в висок, изнурительная бессонница, при которой терялась грань между сном, дремотой и бодрствованием. Но главное — унизительное чувство абсолютной беспомощности, когда не только не можешь что-то сделать сам, но и попросить об этом окружающих.
Слова и смысл того, что говорили другие, он по-прежнему прекрасно понимал, но в его голове слов не было. И он испытывал щемящее чувство какой-то опустошенности, когда видел хорошо знакомый ему цветок — из тех полевых цветов, которые он любил держать дома, — но никак не мог вспомнить его названия.
Все усложнялось тем, что его отношения с окружающими, в том числе — с родными, никогда не ограничивались бытом, повседневной житейской рутиной. Этот уровень разговора — «Как дела?», «Здравствуйте», «До свидания», «болит здесь…», «принесите…» — можно было перевести на язык жестов. Но во всех его контактах с людьми всегда преобладали совершенно иные сюжеты, выразить которые без слов было невозможно. И это волновало более всего, ибо опускать уровень общения до элементарных жестов Ленин не мог и не хотел.
«Он хотел высказать какую-то мысль или какое-то желание, — пишет Кожевников, — но ни медсестра, ни Мария Ильинична, ни Надежда Константиновна совершенно не могли его понять. И он начал страшно волноваться». И еще запись: «В.И. хотел что-то сказать, но не смог… и безнадежно махнул рукой».
В минуты, когда Владимиру Ильичу было плохо, он не любил и не хотел сторонних глаз. А теперь они постоянно маячили перед его глазами. И это тоже был сильнейший фактор беспокойства. Все эти мартовско-апрельские недели в приемной постоянно дежурили, как правило, по шесть-восемь немецких и русских врачей. Каждый день, группами и в одиночку, именитые профессора приходили к нему, внимательно осматривали и ощупывали, задавали одни и те же вопросы, назначали прежние лекарства и процедуры и уходили на очередные консилиумы, результаты которых тут же докладывали Политбюро.
