Заветы Ильича. «Сим победиши» - страница 207
В этой связи он возвращается к истории вопроса о Госплане, о монополии внешней торговли, к дискуссии об «ав-тономизации», о его отношении к крестьянству, а поскольку в письме членов Политбюро приводилось множество самых различных фактов и разговоров, то и Троцкий подробнейшим образом цитирует документы, вспоминает — кто, что, где и когда сказал или написал, объясняет мотивы тех или иных своих поступков.
Для историка вся эта двусторонняя переписка, в сочетании с обширным комментарием публикаторов, дает богатейший материал для исследования, но для нынешнего читателя — все более смахивает на склоку. Это тот самый случай, к которому — в определенной мере — применимы слова поэта Игоря Губермана: «…Чем он интересней для историка, / тем для современника печальней».
Необходим авторитетный и правомочный хозяйственный штаб, считает Троцкий. «До тех пор, пока во главе хозяйственной работы, — пишет он, — стоял тов. Ленин, он был сам в значительной мере своим штабом… Длительный отход т. Ленина от руководящей работы может быть до некоторой степени возмещен только организационно-правильной постановкой руководства хозяйством.
Между тем, мы сделали в этом направлении шаг не вперед, а назад. Хозяйственные вопросы сейчас более, чем когда-либо, решаются в порядке спешности и импровизации, а не в порядке систематического руководства.
…Хаотический порядок решений дел по-прежнему отождествляется с диктатурой партии. Стремление внести в методы и формы партийной диктатуры план и систему объявляются потрясением основ самой диктатуры».
Письмо Троцкого поступило в Секретариат ЦК 24-го, а на следующий день, 25 октября, открылся Объединенный пленум ЦК и ЦКК РКП(б). Помимо членов и кандидатов этих руководящих коллегий партии, присутствовали приглашенные по списку Секретариата ЦК 20 представителей десяти крупнейших пролетарских регионов, в основном — секретари губкомов, горкомов, председатели местных контрольных комиссий, в лояльности которых не было сомнений. Им предоставили право решающего голоса. Пригласили и 12 человек из числа тех, кто подписал «Заявление 46-ти».
В первый день работы пленума на нем выступили с докладами Сталин и Троцкий. Записи этих докладов не сохранились. Поздно вечером 26-го, после завершения прений, с заключительной речью выступил Троцкий, а итоги дискуссии подвел Сталин. И оба этих выступления законспектировал помощник Сталина Борис Бажанов.
И доклады и прения по существу вращались вокруг тех вопросов, которые были поставлены в предшествующих письмах Политбюро, ЦКК и письмах Троцкого. Отвечая на множество конкретных обвинений, выдвинутых против него, Троцкий пытался объяснить, почему споры в Политбюро вылились в столь странную эпистолярную форму.
В последнее время, заявил он, его фактически отстранили от реального обсуждения и решения вопросов, ибо «в Политбюро есть другое Политбюро и в ЦК есть другой ЦК». А посему — лучший способ «установить нормальные отношения» — это ликвидировать «тройку» в Политбюро.
Троцкий добавил, что нет у него доверия и к большинству ЦКК, в частности, к Куйбышеву и Ярославскому. «Я утверждаю, что вы, — сказал он, — превратили ЦКК в орудие Секретариата ЦК в этой внутрипартийной борьбе. Я утверждаю, что вы извратили мысль Владимира Ильича, легшую в основу ее создания».
Что касается обвинений в стремлении к диктатуре, в «бонапартизме», то Троцкий напомнил, как еще в октябре 1917 года от отказывался от руководящих постов. «Я считал, — сказал он, — что будет гораздо лучше, если в первом революционном советском правительстве не будет ни одного еврея».
И в 1922 году, «когда Владимир Ильич предложил мне быть зампредсовнаркома (единоличным замом), я решительно от-назывался из тех же соображений, чтоб не подать нашим врагам повода утверждать, что страной правит еврей. Владимир Ильич был почти согласен со мной. Внешне он, правда, этого не показывал и, как раньше, говорил: “Ерунда, пустяки”, — но я чувствовал, что он это не так говорит, как раньше, что он соглашается со мной в душе». Поди проверь: верно он почувствовал или нет…
В своем заключительном слове Сталин был более краток. Он не стал влезать в «мелочи», чтобы не создавалось впечатления участия в склоке, а затронул лишь сугубо деловые вопросы. И это, судя по всему, гораздо больше импонировало собравшимся.
«Троцкий сказал: “У нас кризис, нет плана, мы не овладели стихией”, — говорил Сталин. — Кризисы — необходимый элемент нэпа. Вы не понимаете нэпа. Вы завыли при первой заминке. Не то еще будет… Основа “ножниц” состоит в том, что индустрия развивается не в том темпе, как сельское хозяйство. Мало фабрикатов много хлеба. Вывозить пока не можем…
Тресты и синдикаты — монополисты: “Ставлю цены — не возьмешь, некуда тебе идти”. Это надо исправить… Троцкий часто вынужден воздерживаться [при голосовании в ПБ — ВЛ.] потому, что вопрос недостаточно проработан. А если и мы бы воздерживались? Что было бы? Нельзя возводить воздержание в теорию… Вместо того, чтобы эти серьезные вопросы помочь обсудить — вы лезете с платформами. Во всех выступлениях оппозиционеров я не нашел ни одного конкретного предложения…
Нет дискуссий, — говорит Яковлева. Как чеховская дама: “дайте мне атмосферу”. Бывают моменты, когда не до дискуссий… Дискуссия в центре сейчас необычайно опасна. И крестьяне, и рабочие растеряли бы к нам доверие, враги учли бы это как слабость… Надо обеспечить такой порядок, — заключил Сталин, — чтобы все разногласия в будущем решались внутри коллегии и не выносились во вне ее».
