Питер - Москва. Схватка за Россию - страница 76
Ориентация на Петроградский совет как на орган революционной демократии имела очевидный практический смысл. На наш взгляд, ее лучше всех выразил известный философ и публицист Ф. Степун. В своих интересных мемуарах он определил главную работу совета в тот период как работу «некой политической пожарной команды». Всюду, где вспыхивали конфликты (а в них недостатка не было: между офицерами и солдатами, рабочими и фабричными администрациями и пр.), всюду, где активизировались различные уголовные элементы, – сразу появлялись наиболее авторитетные члены совета. И, признавал Степун, что им практически всегда так или иначе удавалось своими речами утихомирить разгоравшиеся страсти. Причем первым роль «политического пожарного» примерил на себя сам А.Ф. Керенский. 27 февраля, когда в Таврическом дворце члены Государственной думы слушали длинное выступление П.Н. Милюкова о нюансах государственного строительства, в зал ворвался возбужденный Керенский с известием: сюда движутся громадные толпы народа, жаждущие поучаствовать в формировании новой власти. Он вызвался выехать навстречу массам и попытаться их успокоить. Крайне встревоженные думские деятели миссию Керенского нашли полезной и незамедлительно выделили ему автомобиль. И в дальнейшем лидеры Петроградского совета существовали в том же авральном режиме. Так, меньшевика М.И. Скобелева редко можно было застать в стенах совета: ему приходилось очень часто разъезжать по всему городу для «тушения» слишком горячих дискуссий. «Незаменимым специалистом» по различным эксцессам считался эсер А. Гоц: он умел «разобрать законные претензии, и пожурить, и пошутить, словом всех покуда что утихомирить». Кроме того, меньшевистско-эсеровские лидеры совета и по собственному почину устраивали митинги на крупных заводах в поддержку новой власти.
Временное правительство и Петроградский совет быстро поняли преимущества тесного взаимодействия между собой. Один из лидеров совета И.Г. Церетели разъяснял:
...«В совете рабочих и солдатских депутатов мы видели не органы, конкурирующие с правительством для захвата власти, а центры сплочения и политического воспитания трудящихся классов».
Примерно в таком же духе рассуждал и ставший эсером подполковник Генерального штаба С.Д. Мстиславский. Он делал акцент на желании буржуазных кругов заполучить доступ к административному ресурсу: купечество-де издавна позиционировало себя в качестве более компетентного управленца, чем царская бюрократия, тогда как публика, собравшаяся в советах, серьезных навыков государственного управления не имела. В возможность удержать власть самостоятельно здесь, по словам Мстиславского, верили слабо; организационные способности совета вплоть до мая 1917 года использовались главным образом для обуздания митинговой стихии, а не на управленческом поприще. Потому обе стороны осознавали:
...«чтобы удержаться на ногах, им не оставалось ничего, как опереться друг на друга: они так и сделали».
Отсюда, кстати, совершенно понятно равнодушие новой власти к судьбе Государственной думы – органу, создавшему само это Временное правительство. В течение двух месяцев после переворота министры, подчеркивавшие свою приверженность демократии, уверенно от Думы дистанцировались. И все попытки председателя IV Государственной думы М.В. Родзянко созвать Думу для поддержки правительства не находили у них никакого отклика. Как свидетельствовал депутат Н.В. Савич, князь Г.Е. Львов не собирался обострять отношения с советом рабочих и солдатских депутатов из-за этой попытки «гальванизировать политический труп», как выражались тогда в советской среде. Лидер кадетов П.Н. Милюков также считал, что Дума свою роль сыграла; выбранная еще по столыпинскому закону, она, по его мнению, уже не соответствовала историческому моменту. В правительстве лишь один А.И. Гучков ратовал за созыв Государственной думы; он не раз обсуждал этот вопрос с коллегами по кабинету, но не нашел ни одного сочувствующего. В итоге увещеваний Родзянко и Гучкова хватило лишь на созыв юбилейного собрания Государственной думы всех четырех созывов, состоявшегося 27 апреля, в день открытия первого заседания нижней палаты в 1906 году. Речи на этом «торжественном» мероприятии напоминали «застольные спичи на похоронном обеде». Председателя думы Родзянко по аналогии с персонажем знаменитой чеховской пьесы «Вишневый сад» именовали «Фирсом Таврического дворца». То, что Временное правительство сделало ставку на Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, а не на Думу, показывают и предоставленные финансовые субсидии. Временному комитету Государственной думы правительство ежемесячно выделяло на расходы по 250 тыс. руб.; причем лидеры Петросовета требовали лишить его и этого содержания, поскольку Дума, в отличие от того, как это было в первые недели после переворота, к этому времени уже перестала быть средоточием прогрессивных сил. Оказывать финансовую поддержку необходимо лишь тем, считали вожди Совета, кто объединяет революционную среду, – и поэтому исполком Совета уже 6 марта испрашивал у правительства на свои текущие нужды 10 млн. руб. Правда, решение о предоставлении такой крупной суммы затягивалось, поскольку финансировать частные организации государство сочло затруднительным. Коллизия благополучным образом разрешилась после того, как Всероссийское совещание советов вопреки требованиям большевиков и левых эсеров одобрило продолжение войны и поддержало Временное правительство, признав его подлинным органом революционной демократии. 3 апреля 1917 года исполкому Совета единым платежом были перечислены желанные 10 миллионов.
