Паутина - страница 39

— Да нет… (а что я знаю о термитах, на самом деле? что они едят?)… Но подожди, а куда они делись потом?

— Вот тормоз! Сам же сказал: в Москве холодно. Замерзли, наверно. Или удрали.

Стало быть, электромагнитные импульсы там все-таки были. Но они не стирали память, а управляли термитами!

Мне стало весело. Я представил, как полчища насекомых просачиваются в офис ОРЕОЛА — сквозь мельчайшие щели, минуя все системы безопасности. Маленькие жучки набрасываются на оргтехнику и удирают сытыми из остывающего, обесточенного здания.

— А кто их туда притащил? Вообще, откуда ты все это знаешь, вернее, знала заранее?

— Их привезли религиозные фанатики из ХАЛа. А я об этом… просто догадалась. Такая вот сообразительная подружка у Робина. Ты ведь можешь догадаться, во сколько завтра солнце встанет? Тут так же. Все просто.

Мы помолчали. Она явно не хотела рассказывать, как все было на самом деле. Попробуем с другой стороны.

— Я прочел то, что ты мне прислала. Про Голос. Ты не расскажешь, что было с ним дальше?

— Ох… Слушай, а чего ты все спрашиваешь да спрашиваешь, словно искалка какая? Давай сам рассказывай.

— Но ты и так вроде все знаешь… Я сегодня лекцию читал, о прообразах Сети в фантастической литературе прошлого. Могу прислать запись.

— Слышала уже. Скука смертная. Вот на прошлой неделе Армалинский читал лекцию — о том, что никакого Пушкина в России никогда не существовало. Неопровержимые доказательства приводил. Церковь пушкинологии в бешенстве, обещали послать к Армалинскому киллеров. И Лейбов недавно тоже что-то веселенькое выдал. Кажется, называлось «Умирающая поэтика верстки». Про опечатки и тому подобное. Мне там больше всего понравилось слово «люболь». А у тебя — прописные истины прошлого века. Интересное чего-нибудь расскажи. Какой у тебя цвет глаз?

— Вроде как серые…

— «Вроде как». А ты знаешь, что все дети рождаются с серыми глазами, и только потом у некоторых цвет меняется? У тебя так и остался серый — значит, ты остался ребенком. А что ты коллекционируешь?

— С чего ты взяла, что я что-то коллекционирую?

— Ну, все люди что-нибудь собирают.

— Наверно. Но сейчас я ничего не собираю. Когда-то серьги собирал.

— А-а, так ты был бабником?!

В голосе ее послышался живой интерес.

— Нет, скорее наоборот. Я был модным поэтом. Девушки сами вокруг меня вились постоянно. Им казалось, что если человек что-то интересное пишет, то он и на ощупь интересный.

— Фу, какой ты злой! Может, их поэзия интересовала! А сережки ты зачем у них брал?

— Да я и не брал особенно… Как-то так выходило, что они сами на память дарили. Или просто забывали их у меня. По крайней мере, первые несколько сережек именно так у меня оказались. Я их на люстру вешал, и как-то раз обнаружил, что там целых пять штук уже. Ну а потом, если спрашивали, что оставить на память, я так и говорил — сережку.

— Хм-м… А ну-ка, прочитай чего-нибудь. Надо же знать, за что тебе их дарили.

— Про что читать-то? У меня много. Ты задай тему.

Она задумалась, но ненадолго.

— Про меня.

Я перебрал в голове десяток текстов. Может, такое?…


— Я слеплю тебя наоборот.
Да, назло всем римским примерам,
Безголовым, безруким Венерам,
Я слеплю тебя наоборот:


Чтобы кудри — ночной водопад,
Рук полет — Шива не был так гибок!
Рот — из тысячи дивных улыбок,
И…

— По-моему, полная ботва, — перебила Мэриан на середине.

— Согласен.

Повисла пауза.

— А зачем читал?

— Ты же говорила, девушек поэзия интересует. Некоторые девушки, кстати, от одного только наличия рифм приходят в полный восторг. Ведь это такая сложная штука, не каждый может складно рифмы придумывать.

— А-а, так ты меня проверяешь? Дурочкой считаешь, да? Ну-ка давай нормальное читай! Хотя у тебя и нету, скорее всего.

— Может и нет… Ладно, слушай другое.


На полустанке,
или в шумящем аэропорту,
или на белой пристани в тумане вечернего полумрака —
где-то там меня ждут
девушка в свитере
и большая собака.


Я знаю о них,
хотя не видел их никогда.
Их нет даже в снах моих сумбурных и торопливых.
Но я знаю —
я должен добраться туда,
где эти двое ждут меня терпеливо.


Это не просто,
ведь белый цемент снега занес
все дороги,
и все дорожные знаки.
Но девушка стряхивает снежинки с волос,
и некоторые тают на носу у собаки.


А от вселенского холода
лопаются рельсы и провода,
и нету ни карты, ни связи —
лишь то, что чутье подсказало.
И так страшно:
вдруг я доберусь туда —
а они уже ушли, не дождавшись, с вокзала…


Стирательная резинка времени
хочет оставить лишь снег.
Но я снова точу карандаш,
и опять выступают из мрака
мои далекие, соскучившиеся по мне —
девушка в свитере
и большая собака.

— Ничего себе, — объявила Мэриан. — Это про меня?

— Не веришь?

— Но ты же наверняка когда-нибудь читал одни и те же стихи разным девушкам.

— Когда они сами просили. Так же, как ты сейчас.

— А ты, значит, надувал доверчивых девиц! Где же хваленая поэтическая новизна, свежесть чувств-с?

— Не знаю… Свежесть каждый сам для себя определяет. А по поводу «надувания» могу тебе историю рассказать. Один мой приятель шел в гости к другому приятелю. Опаздывал, как всегда — пришел на час позже, чем обещал. А второй, к которому он шел, в это время повесился. Уж не знаю, почему. Но когда первый приятель пришел, слегка опоздав — то нашел остывающее тело и записку: «Я тебя ждал». Он долго не мог отойти после этого случая, года полтора страдал ужасно. Хотя уже через неделю после случившегося узнал, что самоубийца очень многих к себе пригласил на этот вечер. Не то чтобы очень настойчиво звал, а так, совсем нейтрально говорил каждому: «Ну ты возвращайся, заходи, буду ждать». И все-все об этом вспомнили потом. Но записку, этакий моностих, получил только один — тот, кто пришел первым.