Виктор Вавич - страница 118
Натансон".
- Вы яиц, вижу, достали, - голосом подкрадывалась старуха.
Израиль уже напялил котелок.
- Берите пяточек, берите и свечку задуйте, умеете? Нет? Залейте водой!
Старуха костлявыми пальцами выгребла яйца и смеялась угодливо.
Израильсон весело застукал по лестнице. Он свистел веселое навстречуветру и шел, загребая правой ногой.
У виолончелиста Натансона в маленькой комнатушке было дымно - наэтажерке крикливо горела керосиновая лампа без абажура. Вокруг письменногостола гомонили задорные голоса:
- Мажу, тьфу - гривенный! - раскатился актерский голос. На диванчикепереливами хохотала девица, двое мужчин тесно зажали ее меж собой.
- Марья Ивановна! На ваше счастье можно купить? - кричал кто-то отстола.
- Марья Ивановна, вас спрашивают, - толкали соседи девицу, -спрашивают: можно вас купить? Это не я, это там спрашивают!
- Илюша! - крикнул хозяин, но вслед за Израильсоном вошел высокийсухой человек.
- Ура! Познанский! - все весело вскочили. Но Познанский пожевал сухимибритыми челюстями и, не снимая шляпы, молча поднял руку.
- Внимание, господа! - он обвел всех блестящими глазами. На лицах всехзастыло ожидание смешного.
- Господа! - строго сказал Познанский. - Сегодня, сейчас даже, ко мнеприбыл человек из Екатеринослава, - лица гостей потухали. - Он приехал споследним поездом, поездов больше не будет. Так он говорил, что вЕкатеринославе уже началось...
Лица стали тревожны, только кое-кто еще надеялся на шутку.
Познанский сделал паузу.
- Ну а что же началось? - раздраженно сказал хозяин и передернулплечами.
- Все стало! - провозгласил Познанский. - Тьма в городе. По улицамездят казаки! На телеграфе войска! На вокзале драгуны. В театре митинги.Разгоняют нагайками. На окраинах стрельба Настоящая стрельба, господа! -Познанский замолчал и водил торжествующими глазами от лица к лицу.
- Здесь тоже бастуют, - сказал хозяин. Он держал на ввернутом штопорепивную бутылку.
- Здесь играют в карты! - Познанский сделал рукой жест и повернулся кдвери.
- Слушай, ты брось! - хозяин поймал Познанского за пальто. Мужчиныторопливо закуривали. Игроки сидели вполуоборот, прижав пятерней деньги.
- Что ж нам делать? - почти крикнула Марья Ивановна. - Что же делать?- поправив голос, повторила она. Все заговорили тревожным гулом.
- Надо что-нибудь делать, господа! - говорил Познанский, разматываякашне.
- Мы же не можем стрелять, мы же стрелять не умеем, - говорил актер столстым обиженным лицом.
- Тс! Не кричите! - тревожным шепотом сказал хозяин, приложил палец кгубам. И шепот покрыл и притушил голоса.
- Действительно, чего мы орем! - сказал Познанский и притянул плотнеедверь. - Господа, - Познанский говорил громким шепотом, - господа! Ведьвсе, все поголовно... люди умирают, идут на риск... головой. И если чтобудет, спросят: а где вы были?
- Ну а что? Что же? - шептали со всех сторон. Хозяин поставил бутылкусо штопором на комод.
- Мы же все артисты, - сказал громко Израильсон, - ну а если мыбастуем, так у кого от этого голова болит? Большое дело? Познанскийбрезгливо оглянулся на Израильсона. Все зашептали, оглядываясь нафлейтиста.
- Па-звольте! Позвольте! - перебил всех Познанский. - Можно собраться,ну, не всем, и составить резолюцию... и подать...
Марья Ивановна прикалывала шляпку, глядя в стекло картины.
- Подать в здешний комитет. Здесь же есть какой-нибудь комитет? Естьже...
- Кто меня проводит? - все еще глядя в картину, пропела МарьяИвановна.
- Это даже смешно, - сказал Израильсон. - Ей-богу, это таки смешно.
Он не успел еще раздеться и с котелком в руках вышел в двери. И вдругон вернулся из коридора и высунулся в приотворенную дверь.
- Я понимаю деньги собрать - я знаю сколько? Это да. Все замахали,чтоб он запер дверь.
- Люди же хотят кушать, что?
Израильсон захлопнул дверь и вышел на улицу.
Белый крест
ПЕТР Саввич Сорокин проснулся на сундуке. Мутной дремотой чуть синелоокно в конце коридора.
Петр Саввич осторожно, чтоб не скрипнуть, спустил ноги, нащупалваленки. В кухне, в холодной, воровато поплескал водой - не крякнул, несплюнул крепко, а крадучись вышел в темный коридор и встал по-солдатскиперед окном. Он молился Богу на свет окна: оттуда из-за неба сеет свет волявсевышняя. И стал аккуратно вышептывать утренние молитвы, истово надавливалслова и прижимал твердо и больно пальцы ко лбу, клал крестное знамение, какружейный артикул: по приемам. И когда вдавливал пальцы в лоб, думал: "ПустьГосподь убьет, его воля, а я не виноват".
Потом сел на сундук и стал ждать утра. Вздыхал потихонечку, чтобхозяев не тревожить. А когда закашляла в комнате сестрица, пошел на кухнюналивать самовар. Не стуча, колол щепочки.
Было девять утра. Сорокин постучал к приставу.
Пристав сидел перед потухшим самоваром в ночной рубашке. Объедкизакусок на тарелке. Пристав задумчиво ковырял в зубах. Сорокин стоял вдверях с фуражкой в руке. Пристав мазнул по нему рассеянным глазом иприхмурился одной бровью.
- Ну что скажешь? - и пристав ковырнул где-то далеко во рту.
- С добрым утром! - сказал Сорокин и улыбнулся так, что не стал похожна себя.
Пристав опять заглянул и поморщился:
- Вчера ж... я тебе сказал, - и пристав стал тереть губы салфеткой, -говорил уж... куда тебе? Ведь в пожарные ты не годишься. Ты же на стенку невлезешь. Влезешь ты на стенку? - и пристав, не глядя, махнул рукой вверх постене.
Сорокин снова сморщил улыбку.
- Конечно-с.
- Что "конечно"? - подкрикнул пристав и с шумом толкнул назад кресло и
