Воспоминания фаворитки - страница 164

— Государыня, государыня! — вскричала я, присоединяя свою мольбу к мольбам дона Джузеппе и целуя ее руку.

— А если я что-то сделаю для вашего сына, — сказала королева, — он со своей стороны не откажется сделать кое-что для меня?

— Для вас, государыня? Для вас, богатой, молодой, прекрасной, всемогущей? Что же вы хотите, чтобы он сделал, Боже милостивый? Говорите же, говорите, и я употреблю всю родительскую власть, чтобы заставить его почитать вас, благоговеть перед вами, коленопреклоненно служить вам с той минуты, когда вы мне его возвратите, до последнего часа.

— Ваш сын якобинец, сударь, — сказала королева.

Дон Джузеппе перебил ее:

— Якобинец, государыня? Он? Да знает ли он хотя бы, что это значит — быть якобинцем? Известно ли вам, что последние три года он провел в тюрьме, этот бедняжка? Когда его арестовали, государыня, ему было семнадцать — разве ребенок в этом возрасте имеет убеждения? Он остриг себе волосы, государыня, — вот и все его преступление. Но за три года, проведенные за решеткой, волосы имели время отрасти!

— Не важно, все равно он должен что-нибудь знать о заговоре, который окружает нас и постоянно нам угрожает.

Пусть даст показания, и его помилуют, как и двух его сообщников.

— Показания? — вскричал несчастный отец. — Какие показания? Как ему это сделать? Знает ли он хоть что-нибудь? И захочет ли говорить? Сможет ли? Что, если он совсем ничего не знает об этом заговоре, о котором вы говорите, государыня, но который, если верить слухам, существует лишь в умах судей? Как вы хотите, чтобы он раскрыл то, чего он не знает? К тому же кто сообщит ему о ваших условиях? Кто сумеет повлиять на него настолько, чтобы заставить отрешиться от колебаний, вероятно внушаемых ему его совестью? Кто сумеет во имя страданий его отца умолить мальчика такой ценой спасти свою жизнь? Ах, этого никто не сможет, я один, возможно, добился бы…

— Именно на вас я и рассчитываю, сударь; вы отправитесь повидать своего сына.

— Я поеду к нему, я увижу моего Эммануэле! — воскликнул старик, обеими руками сжимая свою голову, словно рассудок готов был покинуть его. — Что вы такое говорите?

— Вот вам записка для фискального прокурора дона Базилио Пальмиери. Я пишу ему, чтобы он дал вам разрешение повидаться с сыном и поговорить с ним в продолжение часа без свидетелей.

— Когда, государыня? Когда?.. Подумайте только, ведь я его не видел три года.

— Сегодня вечером, с десяти до одиннадцати.

— А если я не застану дона Базилио дома?

— Тогда вы увидитесь с сыном не сегодня вечером, а завтра.

— Но сейчас уже девять, государыня, мне нельзя терять ни минуты.

— Так я вас и не удерживаю. Ступайте!

— Ах, мне кажется, что я, чего доброго, сойду с ума.

— Чего вы ищете? Что с вами?

— Вашу руку, государыня, позвольте мне поцеловать вашу руку!

Королева протянула ему руку. Она в самом деле была тронута глубиной его чувств, и если бы несчастный отец мог, подобно мне, читать в ее сердце, он бы настаивал и она подарила бы жизнь его сыну без всяких условий.

К несчастью, он этого не сделал. Он бросился вон из комнаты, повторяя:

— Мой сын! Эммануэле, мой сын!..

И шум его шагов замер вдали вместе с этим лихорадочным бормотанием.

LXVIII

Мы остались вдвоем, королева и я.

Мария Каролина была взволнована, однако чувствовалось, что этому сердцу, облаченному в тройную броню из стали, чтобы растопить ее, мало подобных переживаний.

— Теперь дело за нами! — сказала она.

Моя накидка так и оставалась на мне, я ее не сняла. Каролина набросила на себя свою, надвинула капюшон до самых глаз и, взяв меня за руку, повлекла к лестнице.

У ее подножия мы обнаружили ту самую карету, которой я воспользовалась, отправляясь на улицу Святой Бригитты. Королева села в экипаж, я последовала ее примеру.

Выездной лакей затворил за нами дверцу и спросил:

— Что прикажете?

— В Викариа, — отвечала королева.

И лошади понеслись крупной рысью — по улице Толедо экипаж достиг дворца Маддалоне и, повернув за угол, углубился в лабиринт улочек, направляясь в сторону старинного Капуанского замка.

Мне не раз случалось проходить у подножия его стен; я всегда со страхом поглядывала на узников, смотрящих сквозь решетки, вцепившись пальцами в железные прутья, и на отрубленные головы, что сушились в железных клетках по углам крепостных стен.

Но на этот раз мне предстояло войти в мрачное место — в освещенную свечами камеру приговоренных, которые изнемогали в смертном поту своей трехдневной агонии.

Было очевидно, что мне придется присутствовать при каких-то событиях не только новых, еще небывалых для меня, но и ужасающих, отдающих могильным холодом…

Дрожа, я прильнула к королеве и почувствовала, что она вся напряжена и заледенела, словно мраморная статуя. Должно быть, она пережила чудовищные страдания, если могла стать настолько бесстрастной.

Нас, судя по всему, ждали, так как при первом звуке колес подъехавшей кареты ворота открылись и мы оказались на тюремном дворе.

Слева от нас у подножия лестницы стоял человек с фонарем в руке.

Выездной лакей отворил дверцу, и королева, выйдя из кареты, направилась прямо к этому человеку.

Я, спотыкаясь, пошла следом.

— Вы начальник тюрьмы? — спросила королева тем повелительным тоном, что был присущ ей одной.

— Да, сударыня.

— Вы меня ожидали?

— Я ожидал лицо, которое передаст мне приказ господина фискального прокурора.