Жажда жизни - страница 49
Отец рванул высокий воротничок, врезавшийся в его багровую шею. Другой рукой он стиснул край стола.
– Она сказала, что ты чуть не задушил ее и орал как бешеный.
– Я говорил, что люблю ее, – спокойно возразил Винсент. – Не вижу, что тут могло ее оскорбить.
– И это все, что ты ей сказал? – Тон у отца был холодный как лед.
– Нет. Я просил ее быть моей женой.
– Твоей женой!
– Да. Что вас так удивляет?
– Ох, Винсент, Винсент, – сказала мать, – как ты только мог подумать об этом!
– Ты сама, должно быть, об этом подумывала...
– Но я не думала, что ты в нее влюбишься!
– Винсент, – вмешался отец, – знаешь ли ты, что Кэй доводится тебе двоюродной сестрой?
– Да, знаю. Ну и что из этого?
– Ты не можешь жениться на двоюродной сестре. Это было бы... было бы. ..
Пастор не мог заставить себя даже произнести роковое слово. Винсент подошел к окну и задумчиво глядел в сад.
– Что же это было бы?
– Грех!
Винсент с трудом сдержался. Как они смеют пачкать его любовь всякими затасканными словами?
– Ты говоришь бессмыслицу, недостойную тебя, отец.
– А я говорю тебе, что это грех! – вскричал пастор. – Я не допущу такого безобразия в роду Ван Гогов!
– Надеюсь, ты не воображаешь, что цитируешь Библию, отец! Двоюродным братьям и сестрам всегда разрешалось вступать в брак.
– Ох, Винсент, милый Винсент, – взмолилась мать, – если ты ее любишь, почему бы тебе не подождать? Муж ее умер всего год назад. Она все еще любит его всей душой. К тому же, ты сам знаешь, у тебя нет денег, чтобы содержать жену.
– То, что ты сделал, я считаю мальчишеством и бестактностью, – заявил отец.
Винсент содрогнулся от отвращения. Он нащупал в кармане трубку, вынул ее, подержал секунду в руке и сунул обратно.
– Отец, я решительно прошу тебя не употреблять таких выражений. Моя любовь к Кэй – самое светлое, что было у меня в жизни. Я не желаю, чтобы ты называл это мальчишеством и бестактностью.
Винсент схватил мольберт и ушел в свою комнату. Сидя на кровати, он спрашивал себя: «Что же произошло? Что я сделал? Я сказал Кэй, что люблю ее, и она убежала. Почему? Неужели я ей противен?»
"Нет, никогда, никогда!"
Он терзался всю ночь напролет, снова и снова вспоминая происшедшее. И всегда его размышления кончались одним и тем же. Эти короткие слова звучали у него в ушах словно похоронный звон, словно приговор судьбы.
Утро было уже на исходе, когда он, насилуя себя, спустился вниз. Черные тучи в дома как бы рассеялись. Мать хлопотала на кухне. Увидев Винсента, она поцеловала его и любовно потрепала по щеке.
– Как ты спал, милый? – спросила она.
– Где Кэй?
– Отец повез ее в Бреду.
– Зачем?
– К поезду. Она уезжает домой.
– В Амстердам?
– Да.
– Понимаю...
– Она считает, что так будет лучше, Винсент.
– Она написала мне что—нибудь?
– Нет, дорогой. Садись—ка завтракать.
– Не написала ни слова? Насчет вчерашнего? Она рассердилась на меня?
– Нет, нет, она просто решила уехать домой к родителям.
Анна—Корнелия сочла за благо не повторять того, что сказала Кэй; она помолчала, и разбив яйцо, вылила его на сковородку.
– В котором часу поезд отходит из Бреды?
– В двадцать минут одиннадцатого.
Винсент взглянул на голубые кухонные ходики.
– Сейчас как раз двадцать минут одиннадцатого.
– Да.
– Значит, я ничего уже не могу поделать.
– Садись завтракать, сынок. Я приготовила вкусные копченые языки.
Она расчистила место на кухонном столе, постелила салфетку и поставила еду. Она не отходила от Винсента, уговаривая его поесть; ей почему—то казалось, что если сын хорошенько набьет себе живот, все обойдется.
Винсент, чтобы сделать матери приятное, съел все до крошки. Но горечь слов, сказанных Кэй: «Нет, никогда, никогда!» – отравляла ему каждый кусок.
7
Он понимал, что любит свою работу куда больше, чем Кэй. Если бы ему пришлось выбирать, он не колебался бы ни минуты. Но теперь он вдруг утратил всякий вкус к рисованию. Работа его уже не занимала. Оглядывая брабантские рисунки, висевшие на стене, он убеждался, что с тех пор, как в нем проснулась любовь к Кэй, он шагнул в своем искусстве далеко вперед. Он чувствовал, что в его рисунках есть что—то грубое, суровое, но надеялся, что любовь Кэй сделает их мягче. Он любил Кэй так глубоко и страстно, что сколько бы она ни твердила: «Нет, никогда, никогда», – это не могло его остановить; ее отказ был для него подобен ледяной глыбе, которую он должен растопить, прижав к своему сердцу.
Однако в душе у него шевелилось сомнение, мешавшее приняться за работу. А вдруг ему не удастся поколебать ее решимость? Ведь она, пожалуй, считает за грех даже мысль о возможности новой любви. А он хотел исцелить ее от этого рокового недуга, оторвать от прошлого, за которое она так упорно цеплялась. Он хотел соединить свою большую руку рисовальщика с ее нежной рукой и трудиться, зарабатывая насущный хлеб и право на счастье.
Целыми днями он сидел у себя в комнате и писал Кэй письма, полные страсти и мольбы. Прошло несколько недель, прежде чем он понял, что она даже не читает этих писем. Почти ежедневно писал он и брату Тео, которому поверял все свои тайны, борясь против собственных сомнений и защищаясь от дружных нападок родителей и преподобного Стриккера. Он мучился, мучился жестоко и не всегда умел скрыть это. Мать с жалостливым лицом говорила ему утешительные слова.
– Винсент, – сказала она однажды, – ты бьешься головой о каменную стену. Дядя Стриккер говорит, что она отказала наотрез.
