Дропкат, или пособие для начинающего шулера (СИ) - страница 49

Если собираются трое, грешно упускать вечер. Выпив по первой, работяг потянуло спеть, но порыв души грубо оборвал кулаком кто-то с соседнего стола. Поскольку кулак и его обладатель габаритов были внушительных, троица сочла за лучшее еще раз выпить, а не ввязываться в драку. Поле второй Маришек захотел станцевать гутарную, но сопивники уговорили его обождать малёк и выпить по третьей.

После третьей Маришек благополучно забыл о танцах. Ему захотелось другого... дамского и непременно возвышенно-благородного. Поскольку принимали на грудь все трое одинаково, то и кондиция была у всех сходной. Стремление к прекрасному было одобрено и поддержано, а посему троица зигзагами направилась вон из кабачка на поиски главной из мужских слабостей.

Рыжеволосую фьеррину первым увидел Маришек. Понравилась ему чертовка. Высокая, с внушительными достоинствами. В лицо он не всматривался. Да и зачем? Наверняка красавица - с такими-то прелестями. Кабацкие товарищи оценили вкус Маришека, одобрительно заулюлюкав. Решив, что ни в кои веки не отпустит даму, столь быстро и безоговорочно взявшую его сердце в плен (жена, дети и теща были забыты, будто их и вовсе на свете не было), он решительно начал ухаживания. О том, что оные идут в разрез с общепринятыми, мужчина не задумывался.

Язык Маришека редко подводил даже во хмелю, а потому зычный крик получился на удивление ясным. Будто и не вусмерть пьяный кричит, а заядлый трезвенник, чтящий все Хогановы заветы, в том числе и 'не усердствуй в возлиянии'.

***

Свист, улюлюканье, шум и крик: 'Лови их!' - заставили и лицедейку, и Иласа внутренне вздрогнуть.

'Думай, Васса, думай! Навряд ли это по твою душу...',- лихорадочно размышляла девушка. Тем временем, распихивая толпу, в их направлении активно продвигались несколько человек в безлико-серой форме.

Мысли Иласа отличались нецензурным обилием и разнообразием, но сводились к одному: 'Не попасться дознавателям!' В том, что это именно они, блондин был уверен. К тому же предполагаемого воришки, который несся бы в авангарде, и кому могли бы быть адресованы эти крики, не наблюдалось.

Блондин решил, что даже если эти крики не про них, лучше перестраховаться. Знамо: береженого Хоган бережет, а не береженого конвой стережет. Поэтому, схватив свою 'компаньонку' под мышки (благо разница в росте это позволяла: горб согнул Вассу чуть ли не в двое) толкнул в ближайшие обманчиво-гостеприимные двери.

Накурено в зале было так, что запахи чеснока с селедкой казались изысканными ароматами. Впрочем, мужчин, здесь собравшихся, это ничуть не смущало. Толчея, крик, потные, разгоряченные хмельным и азартом болельщики, которым неведома усталость. Еще бы, гроши же на кону! Выиграешь - можно аж неделю не работать (о том, что в случае проигрыша нужно будет эту же неделю пахать за двоих - собравшиеся в основной своей массе не думали).

Илас сцепил зубы и начал активно работать локтями, пробираясь к противоположенному выходу. По тому, насколько активно и целеустремленно двигался мужчина, Васса решила, что обстановка для него не внове и не удержалась от неуместного вопроса:

-Что здесь такое?

- Бои. Почти без правил. - отмахнулся блондин от лицедейки, как от надоедливого зазывалы, что тянет заглянуть в лавку 'с самыми лучшими товарами в империи'.

Но любопытство было превыше осторожности, и девушка задала следующий вопрос:

- Почему почти?

Решив, что проще ответить ( эта пока не выспросит все, не успокоится), Илас пояснил:

- Правило одно. Не смог встать или умер - значит, проиграл.

- И ты делал здесь ставки?

-Нет. Я дрался, - мужчина особенно сильно дернул лицедейку за руку, не то побуждая двигаться проворнее, не то вымещая злость.

Приграничье. Из развлечений там были выпивка, драки, дурман. Женщин мало. И либо они при ком-то, либо настолько ничьи, что Илас не искал их общества. Над ним сначала (пока не стал на проклятых мракобесами землях своим) за эту странность втихаря посмеивались, считая глупцом и евнухом, чурающимся дам, пользующихся широкой популярностью среди мужчин. А ему просто было противно оказаться трехзначным порядковым номером в списке таких вот фьеррин. Кому-то это не нравилось, задирали, подначивали: 'голубая кровь, ставит себя выше остальных'...

Драки вспыхивали часто. Сходились в рукопашную меж собой и солдаты, и офицеры. Командиры не разнимали свары, считая, пусть лучше подчиненные спустят пар сейчас, чем злость будет застить им глаза в бою. А так - разобьют друг другу носы, потом же, за кружкой ядреного самогона, что горит синевой, и помирятся, не будут таить за пазухой невысказанное. На боях этих, которые не разнимали, остальные тут же об заклад и бились. Ставили кто деньги, кто смены в дозоре.

Первое время Иласу часто доводилось стоять в кругу. Сам бил, был и бит. Но всегда поднимался. А потом, после нескольких вылазок, как-то незаметно стал своим, несмотря на заносчивый нрав. Больше не подначивали, но теперь он сам нарывался, стараясь таким образом выплеснуть злость, отчаяние, безысходность, что словно витали в воздухе приграничья. Этого дикого, сурового в своей неприглядной варварской серой простоте края.

Вернувшись в столицу, где царствовали лоск, шик и положение, воспоминания, как фантомы прошлого, иногда брали его в плен. Тогда он искал забытья. Не у продажных женщин, не в вине и картах, а вот в таких боях. В такие моменты ему было плевать, кто за кругом. Главное, что есть противник. Живой, осязаемый, пытающийся если не убить, то покалечить. Все было просто и ясно. И воспоминания отступали.