Альтаир - страница 120
Как бы люди ни вышучивали «любовь с первого взгляда», Пичуев вскоре убедился, что она все-таки существует. Раньше он думал о такой внезапной любви с усмешкой — в сказках и не то еще бывает. Конечно, юнцам она незнакома — разве Лева Усиков может отличить призрачную любовь от настоящей? А Вячеслав Акимович не сомневался, что любовь его к Зине настоящая просто потому, что другой у него никогда не было и ему не восемнадцать лет. Значит, ошибка невозможна.
Он ревностно скрывал это от ребят, думая, что никто ничего не замечает. В экспедиции у него было очень много работы, но от того же Левы Усикова или Митяя не укрылись некоторые любопытные детали. Весьма странно, что Вячеслав Акимович мог часами рассказывать летчице о новейших успехах телевидения. Однако Леву это еще не так удивляло: «Зин-Зин скучно, — решил он. — Попробуйте при ее активном характере вылежать несколько дней без движения. Вот и приходится Вячеславу Акимовичу ее развлекать».
Удивительным казалось другое: все, что рассказывал инженер, Зин-Зин давно уже слышала от студентов. Лева недоумевал: почему она, такая прямолинейная и смелая, не скажет: «Извините, мол, Вячеслав Акимович, ваши лекции не открывают мне новых горизонтов. Мои друзья неоднократно излагали этот научный материал, а кроме того, для иллюстрации пользовались еще соответствующей аппаратурой». Наоборот, Зина поощряла лекционную деятельность инженера и даже задавала ему, с точки зрения Левы, довольно глупые технические вопросы, будто она абсолютный профан в радиотехнике. К чему все это, непонятно. Лева попросту растерялся. Тут кроется еще одна тайна, перед которой наука бессильна.
Но вскоре и он и все его друзья простили невинную хитрость Зины, заметив, что после вступительных лекций инженер вполне освоился, разговор перешел на общие темы, и вполне возможно, когда Зин-Зин и Вячеслав Акимович оставались одни, затрагивались темы и личного порядка.
После того как Набатников весьма лаконично определил поведение Медоварова в палатке медпункта, Толь Толич всем своим видом выражал обиженную покорность. Хотел было послать жалобу директору института, но побоялся — зачем ссориться с таким солидным товарищем, как Набатников, — стал заискивать перед ним, постоянно справлялся о здоровье его супруги, которая сейчас лечится в клинике (Толь Толичу все было известно), узнавал, нет ли писем от дочки, как чувствует себя зять-агроном и каковы, по его мнению, виды на урожай. Толь Толичу на все это было в высшей степени наплевать, но как же иначе расположить к себе начальство?
Конечно, во всем была виновата летчица, проклятая девчонка. Впрочем, ничего особенного не случилось. Кто посмеет обвинить Толь Толича, что он не заметил какую-то коробку, оставленную техником на площадке! Помощник начальника экспедиции не приставлен следить за всяким мусором. Короче говоря, Толь Толич считал эту неприятную историю законченной, отделавшись, как он признавался самому себе, только «легким испугом», что бывало с ним не однажды.
Но успокоился он преждевременно. Накануне того дня, когда должен был произойти взрыв, уже к вечеру прибыла комиссия Академии наук. Начальник экспедиции рассказал им о проделанной работе, показал, где и как расставлена специальная аппаратура, познакомил академиков с руководителями исследовательских групп, вместе с ними наметил план дополнительных испытаний, затем вызвал Медоварова.
— Попрошу вас, Анатолий Анатольевич, проводить гостей на ночлег, — Набатников говорил, не поднимая головы от бумаг. — Товарищи устали с дороги. Потом зайдете ко мне.
По тону, каким это было сказано, Толь Толич почувствовал неладное. Может быть, академики остались недовольны тем, что Набатников плохо подготовил испытания? Нет, это мало вероятно. Как будто у него все в порядке. Да и сам Медоваров потрудился на славу, ночей не досыпал, следил за каждой мелочью. Здесь что-то другое.
Выполнив приказание начальника, как всегда рассыпаясь в любезностях перед именитыми гостями, Толь Толич трижды пожелал им доброй ночи и заспешил обратно.
Палатка Набатникова находилась в стороне от других. Ее поставили среди деревьев на склоне горы. Освещенная изнутри, она казалась громадным куском янтаря.
Однако Медоварову сейчас не до поэтических сравнений. Ноги не слушаются, ноют, к горлу поднимается холодная тошнота. Разговор будет не из приятных.
— Располагайтесь. — Начальник выжидательно смотрел на Медоварова, пока тот неловко двигал стул поближе к столу. — Я просил вас дать объяснение по поводу командировки Багрецова.
«Пронесло!» — облегченно вздохнув, подумал Толь Толич.
У него были уже готовы все оправдательные документы, кое-какие из них пришлось оформлять задним числом, но сделал он это тонко, ни один эксперт не подкопается. К тому же Медоваров зачислил радиста в штаты экспедиции гораздо раньше, чем удались испытания его аппаратов.
— Извольте, — пожимая плечами, как бы говоря этим, что прощает капризы своего начальника, Медоваров вытащил из портфеля документы. — При сем объяснительная записка. Что поделаешь, Афанасий Гаврилович, приходится оправдываться. Молодые кадры заедаю. Грубая недооценка изобретательской мысли. Все можно пришить… Врагов и завистников у нас с вами, Афанасий Гаврилович, немало.
— Хватает, — просматривая документы, согласился Набатников. — Как и у всех честных людей.
Медоваров расцвел, чувствуя в словах начальника если не явное благожелательство, то, по крайней мере, уважительное отношение. Главное — в честности его товарищ Набатников не сомневается. Да и какие могут быть сомнения, если Толь Толич считал себя человеком чуть ли не хрустальной чистоты.
