Миры Филипа Фармера. Том 16. Дейра. Повести и расс - страница 107

— И там, — кричал один из этих двенадцати, потрясая кулаком в сторону мощного хмельного фонтана, бьющего из Бутылки на склоны холма, — мы линчуем этого сумасшедшего ученого, назвавшего себя Махрудом, этого лунатика, который, как мы знаем, всего лишь свихнувшийся профессор, любитель, с позволения сказать, поэзии и философии. Друзья, граждане, американцы, если этот Махруд и в самом деле бог, как утверждает Шид, еще один ученый безумец, — пусть он поразит меня молнией! Мы с друзьями бросаем ему вызов!

Все двенадцать стояли на трибуне перед зданием суда, глядя на Главную улицу, а вдоль нее — на холмы по ту сторону реки, дерзко взирая на восток. Ни грома, ни молнии не последовало. Но в следующий же миг они вынуждены были позорно бежать, чтобы больше уже никогда не докучать Все-Быку.

Алиса хихикнула.

— Их поразила кара не столь ужасная, как молния, и не столь впечатляющая, но гораздо более унизительная. Махруд наслал на них болезнь, из-за которой несчастные вынуждены теперь носить подгузники, как младенцы — и по той же причине. Разумеется, это убедило Дюжину Дристучих Деток. Но нервы у этих экс-столпов демократии оказались из закаленной стали. Никто и глазом не моргнул, а они уже заявили, что с самого начала знали, будто Махруд является Все-Быком. И они снова созвали митинг, дабы с великой помпой во всеуслышание объявить о смене курса. Они дошли до того, что Махруд, дескать, наделил их монополией на Божественное откровение. А если кто-либо из простых смертных пожелает связаться с ним, пускай встает в очередь и платит за вход. Они так и не уразумели, что деньги давно потеряли ценность.

У них хватило даже нахальства и скудоумия умолять Махруда о наделении их особым знаком в доказательство их пророческой миссии. И Все-Бык действительно наделил Деток явным признаком святости. Он наградил их негасимыми нимбами золотого света.

Алиса обхватила руками колени, чтобы не покатиться по траве от смеха.

— Разумеется, все двенадцать должны бы были радоваться привалившему счастью. Но радости им было немного. Ибо Махруд из ехидства поместил нимбы не на обычное место, а туда, где, чтобы продемонстрировать свою принадлежность к лику святых, Деткам пришлось бы вставать.

И хотите — верьте, хотите — нет, но эти упрямцы до сих пор отказываются признать, что Махруд покарал их. Наоборот, они не переставая бахвалятся месторасположением своих нимбов и пытаются заставить всех остальных пользоваться пеленками. Они утверждают, что перемотанная полотенцами задница — такой же признак истинных почитателей Махруда, как тюрбан или феска — знак правоверных мусульман.

Естественно, настоящая причина проста — им неохота бросаться в глаза. Не то чтобы они совсем не желали быть знаменитыми. Просто им не хотелось бы, чтобы люди помнили об их хвори и первородном грехе.

К этому моменту Алиса уже рыдала и давилась от хохота. Я же не видел во всем этом ничего смешного, о чем и сообщил ей.

— Ничего вы не поняли, Темпер, — выдавила она. — Их болезнь излечима. Все, что им требуется, — это попросить Махруда, чтобы он отменил кару, и он согласится. Да вот гордыня им не позволяет. Они упорно твердят, что это знак расположения Все-Быка. Да, Детки страдают, но им нравится страдать. Так же как Реве-Корове нравится восседать на женином надгробии — словно это удержит ее под землей — и проливать горючие слезы. Он и ему подобные не откажутся от своих мучений ни за что на свете — в прямом смысле слова!

Она снова залилась хохотом. Сев, я схватил ее за плечи и притянул к себе, чтобы проверить, не пахнет ли от нее Хмелем. Запаха не ощущалось, а значит, к бутылке Ревы она не приложилась. С ней просто случилась истерика.

Стандартный способ приведения в чувство истеричных дамочек — звонкая пощечина. Но Алиса нарушила ритуал и сама меня огрела — звонко. Результат, впрочем, оказался тот же — она смолкла и мрачно воззрилась на меня.

Я схватился за горящую щеку.

— Это еще за что?

— За то, что вы попытались воспользоваться моей слабостью, — ответила она.

От злости и изумления я не сумел выжать из себя ничего выразительнее, чем: «Да я… я…»

— Держите руки при себе, — огрызнулась Алиса. — Не стоит принимать мое сочувствие за любовь. Или полагать, что я, как и эти любители Хмеля, лишилась всяких тормозов.

Я повернулся к ней спиной и закрыл глаза. Но чем дольше я лежал, размышляя над ее необоснованными обвинениями, тем больше злился. Наконец меня прорвало. Кипя, я привстал и окликнул ее:

— Алиса!

Она, должно быть, тоже не спала, поскольку тут же вскочила и уставилась на меня, расширив глаза:

— Что? В чем дело?

— Забыл вам кое-что вернуть.

И я влепил ей звонкую пощечину. Затем, даже не удосужившись удостовериться, какой эффект произвел мой удар, я лег и снова повернулся к ней спиной. Добрую минуту, признаюсь, я напряженно ожидал, что в мою взмокшую спину вонзятся ее когти.

Однако ничего такого не произошло. Вначале стояла тишина — та, что дышит сама собой. Затем вместо яростной атаки пришла очередь сдавленных вздохов, сменившихся всхлипываниями, которые, в свою очередь, перешли в сморкание и размазывание слез.

Я терпел, сколько мог, потом приподнялся на локте и произнес:

— Ну ладно, наверное, мне не стоило вас колотить. А вам не стоило принимать как должное, что я, дескать, только и жду, чтобы на вас наброситься. Слушайте, я знаю, что противен вам, и именно поэтому не стал бы к вам приставать. У меня тоже есть гордость. Да и вы вообще-то мне голову не вскружили. Кем вы себя возомнили: Еленой Троянской или Клеопатрой?