Бельканто - страница 40
Кроме того, в комнате был телевизор. Некоторым террористам уже доводилось видеть телевизор – деревянный ящик с вставленным в него выпуклым стеклом, которое очень смешно искривляет отражение. Но эти телевизоры всегда, всегда бывали разбитыми! Такова уж, видно, их природа. Мальчишкам случалось слышать байки о том, что умеет делать телевизор, но они не верили, потому что никогда этого не видели собственными глазами. Парень по имени Сесар придвинул лицо к самому экрану, руками растянул рот как можно сильнее и долго наслаждался изображением. Другие за ним наблюдали. Он закатил глаза и высунул язык. Затем вынул пальцы изо рта, скрестил руки на груди и принялся имитировать пение Роксаны Косс, которое слышал, сидя в вентиляционной трубе. Конечно, он не мог повторить слова, но мелодию воспроизводил довольно точно. Он не кривлялся, просто пел, и пел очень хорошо. Исполнив все, что смог вспомнить, он внезапно замолчал и низко поклонился. Потом снова принялся корчить рожи перед телевизором.
Первым включил телевизор Симон Тибо. Причем сделал это без всяких задних мыслей. В комнату он зашел, услышав пение. Тибо решил, что кто-то поставил пластинку – звук был странный, но очень красивый, – и заинтересовался. Увидев кривляющегося парнишку, да еще и не особо забавного, он подумал, что будет смешнее, если вдруг на месте его физиономии появится телевизионная картинка. Симон взял валявшийся на подлокотнике кожаного кресла пульт и нажал кнопку.
Парни завопили. Завыли, как собаки. Стали звать своих сообщников – «Хильберто! Франсиско! Хесус!» – такими голосами, как будто случился пожар, началось смертоубийство, приехала полиция. На винтовках тут же защелкали затворы, в комнату ворвались другие боевики и все три командира. Симона Тибо отбросили к стене, поранив ему губу.
«Никаких глупостей!» – прошептала ему на ухо Эдит при прощании. Но что такое «глупость»? Включить телевизор?
Один из ворвавшихся бойцов, крупный парень по имени Хильберто, приставил дуло винтовки к горлу Симона, вдавив голубой шарф в кожу чуть выше трахеи. Он пригвоздил Тибо к месту, как бабочку к пробковой доске.
– Телевизор! – с трудом прохрипел Тибо.
Разумеется, всеобщее внимание тут же переключилось с Симона на телевизор. Только что он был для них врагом, главным злодеем, и вот они уже повернули свои винтовки в другую сторону, позволив ему, содрогаясь от нежданно накатившего ужаса, сползти по стене на пол. Теперь все уставились на экран. Красивая брюнетка, брезгливо покачивая головой, демонстрировала зрителям перепачканную одежду и отправляла ее в стиральную машину. Помада у нее была ярко-красная, стены за спиной – ярко-желтые.
– Это настоящий вызов! – сказала она по-испански. Хильберто опустился на четвереньки и подполз к телевизору, чтобы лучше видеть.
Симон Тибо откашлялся, растирая горло.
Что касается командиров, то им, конечно, доводилось смотреть телевизор до того, как они ушли в джунгли. Теперь они стояли в кабинете вместе со всеми. Этот телевизор был очень хороший, цветной, с экраном в двадцать восемь дюймов. Командир Альфредо поднял с пола пульт и начал нажимать все кнопки подряд, прыгая с программы на программу: футбольный матч; человек в сюртуке сидит за столом и читает; девушка в серебристых брюках поет; щенята в корзинке. С каждой новой картинкой по комнате прокатывалась волна возбуждения, и зрители разражались дружным: «Ах!».
Симон Тибо покинул кабинет незамеченным. О пении Сесара он уже забыл.
Больше всего заложники мечтали о том, чтобы все это закончилось. Мечтали вернуться домой, к своим женам, к своей жизни. Но бывали дни, когда им ничего не хотелось, кроме как избавиться от этих мальчишек, с их угрюмостью и сонливостью, с их дурацкими расспросами и неуемным аппетитом. Сколько же им лет, в конце концов? Когда их спрашивали, они либо лгали и говорили, что двадцать пять, либо пожимали плечами, как будто не понимали вопроса. Господин Хосокава знал, что он плохо разбирается в детях. В Японии он часто видел молодых людей, на вид не старше десяти, за рулем автомобилей. Его собственные дочери постоянно ставили его в тупик: вот только что они бегали по дому в пижамках с Hello Kitty, а буквально через минуту оказывалось, что в семь вечера у них назначено свидание. Господин Хосокава был уверен, что его дочерям еще рано ходить на свидания, а по стандартам страны, в которой он теперь находился, они были уже достаточно взрослыми, чтобы стать членами террористической организации. Он пытался себе представить своих дочерей, их пластмассовые заколки в виде цветочков и короткие белые носочки, вспоминал, как кончиком ножа отмечал на дверном косяке их рост.
Господин Хосокава постоянно представлял себе, как его дочери, свернувшись калачиком в материнской постели, в слезах смотрят новости по телевизору и ждут его домой. И вот, ко всеобщему удивлению, двое из молодых солдат оказались девушками. Одна обнаружила себя очень просто: примерно на двенадцатый день сняла кепку, чтобы почесать голову, и из-под головного убора выпала косичка. Почесавшись, девушка не стала запихивать косичку обратно. Она, кажется, и не думала, что кто-то принимал ее за мальчика. Ее звали Беатрис, о чем она преспокойно сообщала любому, кто спрашивал. Природа не наделила ее ни красотой, ни грацией, так что парень из Беатрис получился хоть куда. Винтовку она держала не хуже парней, и глядела сурово, даже когда нужды в этом уже не было. И тем не менее, несмотря на всю ее вопиющую заурядность, заложники разглядывали Беатрис, словно явление редкостное и необыкновенное, как бабочка на снегу. Как среди террористов оказалась девушка? Как они этого не заметили? Вторую девушку вычислить было гораздо легче. Логика подсказывала заложникам, что если уж здесь есть одна девушка, то может найтись и другая, и все стали посматривать на молчаливого паренька, который никогда не отвечал на вопросы и с самого начала казался заложникам каким-то странным – слишком красивым, слишком нервным. Его волосы слегка выбивались на лоб и картинно обрамляли лицо. Губы были округлые и нежные. Шея – длинная и гладкая. Глаза – полуприкрыты, словно веки с трудом выдерживали груз длинных ресниц. И пахло от него совершенно иначе, чем от других парней, – чем-то теплым и сладковатым. Он, похоже, питал особую привязанность к Роксане Косс и ночью спал на полу возле ее комнаты, как будто хотел своим телом защитить ее от задувающих под дверь сквозняков. Гэна этот парень смущал и раньше, и теперь, глядя на него, переводчик почувствовал, как беспокойство, долгое время теснившееся в груди, вдруг схлынуло, подобно тихой волне.
