Бельканто - страница 57

– Посмотри на большую стрелку, – сказал он, постучав по циферблату ногтем. – Когда она подойдет к цифре «двенадцать», тогда будет пора.

Она начала разглядывать часы. До чего красивые! Круглое стеклышко, мягкий коричневый ремешок, стрелки не толще волоска упорно ползут по циферблату. Такой подарок куда лучше медальона, от него есть польза.

– Вот на эту смотреть? – спросила она, указывая на одну из трех стрелок. Три стрелки, чудеса!

– Минутная стрелка на двенадцати, а часовая стрелка, маленькая, на единице. Все очень просто.

Но для Беатрис это было не так просто, и она боялась, что все забудет. Она боялась напутать и пропустить сериал. Она боялась, что не справится и ей придется снова спрашивать Гэна, и Гэн наверняка поднимет ее на смех. Гораздо лучше, чтобы он сам говорил ей время. Это его работа. А у нее работы и так полно, ведь все заложники такие лентяи.

– Не надо мне этого, – сказала она и попыталась сорвать ремешок.

– В чем проблема? – спросил господин Хосокава. – Ей не нравятся часы?

– Ей слишком трудно.

– Ерунда. – Господин Хосокава взял Беатрис за запястье, не давая снять часы. – Посмотри сюда. Это очень просто. – Он поднял руку и показал ей свои собственные часы, куда шикарнее, чем у Гэна: яркая монетка из розоватого золота. – Две стрелки. – Он взял ее за обе руки. – Столько же, сколько у тебя рук. Очень легко. – Гэн все перевел.

– Здесь три! – настаивала Беатрис, показывая на единственную стрелку на циферблате, которая заметно двигалась.

– Эта считает секунды. В минуте шестьдесят секунд. Одна минута, один круг, продвигает большую стрелку вперед на одно деление. – Господин Хосокава объяснил ей, как секунды складываются в минуты, минуты – в часы. Он уже не помнил, когда сам в последний раз смотрел на циферблат и интересовался, который час.

Беатрис кивнула, потом провела пальцем по циферблату часов и сказала:

– Уже почти пора.

– Еще семь минут, – уточнил Гэн.

– Я пойду подожду там. – Она хотела было поблагодарить, но не знала, стоит ли. Она ведь могла просто отобрать у него часы. Могла бы просто сказать: «Отдай!»

– А Кармен тоже смотрит этот сериал? – спросил Гэн.

– Иногда, – ответила Беатрис. – Но потом пропускает. Ей не так интересно, как мне. Сегодня у нее дежурство в саду, телевизор она сможет увидеть, только если встанет под окном. Когда я дежурю в саду, всегда встаю под окном.

Гэн взглянул на высокие створчатые двери в конце комнаты, ведущие в сад. За их стеклами ничего не было видно. Только гаруа и цветы, которые начали уже вылезать за пределы клумб.

Беатрис поняла, что он там высматривает, и обозлилась. Гэн ей немножко нравился, и она ему тоже должна нравиться, ведь он только что подарил ей подарок.

– Становись в очередь, – сказала она с горечью. – Все парни прилипли к окнам. Тоже на нее смотрят. Может, пойдешь и с ними встанешь? – Разумеется, это не соответствовало истине. Никаких личных отношений в отряде не допускалось, и это правило соблюдалось неукоснительно.

– Она меня кое о чем спрашивала, – начал было Гэн, но голос его звучал неискренне, и молодой человек решил не продолжать. И вообще он ничего не обязан объяснять Беатрис.

– Я ей скажу, что ты мне подарил часы. – Она посмотрела на свою руку. – Четыре минуты осталось.

– Ты лучше беги, – ответил Гэн, – а то не успеешь занять место на диване.

Беатрис удалилась, но не побежала. Она шла, как барышня, которая точно знает, сколько времени у нее в запасе.

– Что она говорила? – спросил Гэна господин Хосокава. – Она довольна подарком?

Гэн перевел вопрос на английский для Роксаны Косс, а затем ответил обоим, что судить, довольна она или нет, затруднительно.

– Мне кажется, вы поступили умно, подарив ей часы, – сказала Роксана. – У нее вряд ли появится желание стрелять в человека, который сделал ей такой хороший подарок.

Но кто может сказать, что удерживает людей от убийства?

– Я прошу прощения…

Господин Хосокава разрешил Гэну уйти. Раньше он хотел, чтобы Гэн был рядом все время – на случай, если захочется что-либо сказать, но теперь господин Хосокава стал находить удовольствие в молчании. Роксана положила руки на клавиатуру и сыграла начало «Лунного света». Затем она взяла руку господина Хосокавы и снова наиграла мелодию – медленную, прекрасную и печальную. Он повторял движения ее пальцев раз за разом, до тех пор, пока не смог справиться самостоятельно.

Гэн подошел к окну. Моросящий дождь прекратился, но солнца все равно не было – снаружи царили серые сумерки. Гэн взглянул на запястье, понимая, что до заката еще далеко, и обнаружил, что часов у него нет. Почему он ее ждет? Неужели потому, что хочет научить ее читать? У него и так хватает работы, без всяких уроков. Тут каждому в комнате постоянно требовалось перевести свои ценные мысли на какой-нибудь язык. Гэн радовался каждой минуте, когда мог остаться один, минуте, когда мог просто смотреть в окно. Ему совершенно не нужна была дополнительная нагрузка.

– Я часами смотрю в это окно, – сказал рядом с ним человек по-русски. – И могу вас заверить: там ничего не происходит.

– Иногда достаточно просто смотреть, – ответил Гэн, не поворачивая головы. Ему почти никогда не случалось говорить по-русски. Этот язык он выучил, чтобы читать Пушкина и Тургенева. Гэну нравилось слушать, как его голос справляется с грубыми согласными, хотя акцент у него, конечно, был ужасный. Ему следует попрактиковаться, раз уж представилась такая удачная возможность (можно, конечно, и так рассматривать сложившиеся обстоятельства), и в одной комнате собралось столько носителей языка. Виктор Федоров был здоровяк с большими руками и широченной грудной клеткой. Трое русских – Федоров, Лебедь и Березовский – большей частью держались особняком, играли в карты и курили, имея, по-видимому, неистощимый запас сигарет, непонятно каким образом пополняемый. Если французы могли, как правило, выжать из себя несколько слов по-испански, а итальянцы припомнить школьный французский, то русские, как и японцы, оказались в лингвистической изоляции. Даже самых простых фраз они не понимали.