Бельканто - страница 76

Тибо захлопнул книгу. В Париже у одной из его дочерей когда-то жила в стеклянном аквариуме толстая белая морская свинка. Милу – так свинку звали – был довольно жалкой заменой собаке (ее-то дочь и хотела). Эдит совсем закормила животное. Она очень жалела Милу оттого, что тот вечно сидит в одиночестве, смотрит на жизнь семейства Тибо через стекло. Иногда Эдит брала его на руки и так читала. Милу свертывался калачиком у нее на коленях и подергивал от удовольствия носиком. Он был Тибо все равно что брат. Все, чего послу сейчас хотелось, – это так же положить голову на колени жене и зарыться носом в ее свитер. Как можно вообразить этого зверька (который давно умер, но когда и отчего, Тибо вспомнить не мог) освежеванным и зажаренным? Милу на обед. Нельзя съесть того, кому дал имя. Если назвал кого-то братом, относись к нему как к брату.

– А как вы их готовите?

Мальчишки принялись обсуждать, как лучше всего готовить морских свинок и как предсказывать судьбу по кишкам заживо выпотрошенной морской свинки. Гэн отвернулся.

– Люди влюбляются друг в друга по разным причинам, – продолжала Роксана. Незнание спасло ее от спора, как лучше всего медленно зажарить морскую свинку на вертеле. – Чаще всего нас любят за наши таланты и умения, а не просто так. Это не так уж плохо – быть любимой за свой талант.

– Но второй вариант лучше, – сказал Гэн.

Роксана забралась на стул с ногами и уперлась коленями в грудь.

– Да, лучше. Я терпеть не могу говорить «лучше», но это так. Когда кто-то любит тебя за талант, это лестно. Но тебе-то его за что любить? А вот если кто-то любит тебя за то, что ты такая, какая есть, это значит, что он тебя по-настоящему знает. А ты знаешь его. – Роксана улыбнулась Гэну.

Один за другим кухню покинули два террориста, а потом Гэн с Роксаной и Тибо – их Сесар с некоторых пор начал считать не заложниками, а просто взрослыми. Оставшись один, он начал напевать Россини. На короткое время кухня осталась в его полном распоряжении, и он спешил воспользоваться драгоценными минутами одиночества. В окно светило солнце, его лучи отражались от начищенной винтовки… и как здорово было слушать свой голос! Сегодня утром артистка пела это произведение столько раз, что он запомнил все слова. Ну и что, что язык непонятный. Главное, он знал, о чем она поет. Слова и музыка слились для него в единое целое и стали частью его самого. Снова и снова он повторял припев, почти шептал, боясь, что кто-нибудь может услышать, высмеять, наказать. Сесар и думать не думал, что сможет как-то выкрутиться, если его застукают. Но все равно хотел так же, как она, открыть в себе нечто неизвестное, вытащить это наружу с помощью пения, узнать, что таится у него внутри. У него замирало сердце, когда Роксана Косс брала самые высокие и громкие ноты. Если бы не винтовка, которую он держал перед собой, Сесар по-страшному позорился бы на каждой репетиции – пение пробуждало в нем такую бешеную, невыносимую страсть, что член набухал, не успевала Роксана спеть и нескольких тактов. Она пела и пела, а член твердел и твердел, пока Сесар окончательно не тонул в океане наслаждения и нестерпимой боли, незаметно двигая прикладом вверх-вниз, чтобы скорее достигнуть облегчения. Он облокачивался на стену – голова кружилась, сквозь тело будто электрический заряд прошел. Все эти яростные эрекции предназначались ей, только ей. Каждый парень в доме мечтал о том, чтобы подмять ее под себя, запустить язык в ее рот, овладеть ею. Они все любили ее, и в фантазиях, которые не оставляли юных бандитов ни днем ни ночью, она отвечала им взаимностью. Но для Сесара она значила гораздо больше, чем для других. Сесар знал, что встает у него на музыку. Как будто музыка была живым существом, и ее тоже можно полюбить, потрогать, наконец – трахнуть.

Глава восьмая

Возле гостевой спальни находилась маленькая гостиная, в которой командиры обычно держали совет. Именно здесь господин Хосокава и командир Бенхамин часами просиживали за шахматной доской. Казалось, только шахматы и могли отвлечь Бенхамина от его страданий. Лишай дополз-таки до его глаза, вызвал инфекцию и конъюнктивит. Воспаленный глаз покраснел и загноился. Чем больше командир сосредоточивался на шахматах, тем лучше получалось не думать о боли. Разумеется, он никогда о ней не забывал, но, играя, хотя бы выбирался из самой ее сердцевины.

В течение долгого времени заложникам разрешалось находиться лишь в нескольких комнатах дома, но, когда дисциплина ослабла, их стали время от времени допускать и в другие помещения. Господин Хосокава долгое время даже не знал о существовании маленькой гостиной, пока его не пригласили играть в шахматы. Это была совсем небольшая комнатка: возле окна – игральный столик и два стула, у стены – софа, секретер с письменным прибором, застекленный стеллаж с книгами в кожаных переплетах. На окне – желтые шторы, на стене – картина с кораблем, на полу – ковер с голубыми цветами. Комната как комната, но она была маленькой, и после трех месяцев, проведенных в огромной гостиной, дарила господину Хосокаве чувство отдохновения и той успокоительной защищенности, которую он испытывал ребенком, когда забирался с головой под одеяло. Он осознал это только во время третьего сеанса игры: в японских домах не делают огромных комнат – японец попадает в подобные помещения, лишь приходя на банкет или в оперный театр. Господину Хосокаве нравилось, что в этой комнате, если встать на стул, можно достать пальцами до потолка. Он радовался всему, что помогало ему заново освоиться с окружающим миром. Все познания и догадки господина Хосокавы в области законов человеческого общежития за последний месяц обнаружили свою полную несостоятельность. Раньше его жизнь вмещала бесконечные часы работы, вечные переговоры и компромиссы, а теперь он играл в шахматы с террористом, к которому испытывал странную, необъяснимую симпатию. Раньше он был главой почтенного семейства, жизнь которого подчинялась строгому порядку, а теперь его окружали люди, которых он любил, но язык которых не понимал. Раньше он посвящал опере несколько минут перед сном – теперь каждый день часами слушал оперную музыку в живом исполнении, во всем ее великолепии и несовершенстве, и обладательница волшебного голоса садилась подле него на диван, брала его за руку, смеялась. Люди за пределами дома полагали, что господин Хосокава сейчас очень страдает. Он едва ли сможет когда-нибудь объяснить им, насколько они ошибались. Люди за пределами дома. Он не мог совсем перестать думать о них. Но ясное понимание того, что он наверняка очень скоро потеряет ту сладость жизни, которую обрел в этом доме, заставляло его сильнее дорожить каждым мгновением.