Бельканто - страница 81

Гэн молча кивнул.

Но это была еще не вся просьба. Настоящая просьба была впереди. У Роксаны Косс не было никакой возможности сказать господину Хосокаве, чтобы он пришел к ней ночью. Ей хотелось пригласить его к себе в спальню, но единственный способ это сделать – попросить Гэна подойти к нему и сказать по-японски… Что? Что она хочет провести с ним ночь? А потом пусть Гэн попросит Кармен, чтобы она нашла способ провести господина Хосокаву наверх? А что, если их обнаружат? Что тогда случится с господином Хосокавой? И с Кармен? В прошлой жизни, когда человек ей нравился, она просто приглашала его в ресторан. Роксана Косс прислонилась спиной к стене. Мимо прошли двое парней с автоматами. В ее присутствии они никогда не ругались и не пихались. Когда они прошли, Роксана глубоко вдохнула и выложила Гэну все, что было у нее на уме. Он не назвал ее сумасшедшей. Он слушал ее так, словно она просила о самых обычных вещах, кивал головой. Может быть, у переводчиков, так же как у докторов, адвокатов и священников, имеется свой кодекс чести, который удерживает их от сплетен? Но даже если Гэн выдаст ее, он сделает все возможное, чтобы защитить господина Хосокаву.

Рубен Иглесиас вошел в комнату, которую все еще называл маленькой гостиной, но которая теперь служила кабинетом для командиров, чтобы вытряхнуть мусор из корзин. Он ходил из комнаты в комнату с большим мусорным мешком. Мусор был не только в корзинах, но и на полу: пластиковые бутылки, банановая кожура, вырезанные командирской цензурой газетные статьи. Их Рубен осторожно раскладывал по карманам, чтобы прочесть позже, ночью, при свете фонарика. Господин Хосокава и Ишмаэль все еще играли в шахматы, и вице-президент минуту постоял в комнате, наблюдая за игрой. Он очень гордился Ишмаэлем – тот был намного умнее прочих мальчиков. Шахматы Рубен купил, чтобы учить игре своего сына, но потом решил подождать, пока Марко немножко подрастет. Сидевший на софе командир Бенхамин взглянул на вице-президента. От вида его больного глаза у Рубена перехватило дыхание.

– Этот Ишмаэль, – сказал Бенхамин, – такой прыткий шахматист. Его ведь никто не учил игре! Он сам все понял методом наблюдения. – Успехи мальчика привели командира в отличное расположение духа, напомнили о том времени, когда он был школьным учителем.

– Можно вас попросить на минутку в коридор? – шепнул Рубен. – Мне надо с вами кое о чем поговорить.

– Тогда говорите здесь.

Рубен скосил глаза на Ишмаэля, давая понять, что разговор мужской, не для мальчишечьих ушей. Бенхамин вздохнул и с трудом заставил себя подняться с софы.

– Покою мне от вас нет, – проворчал он.

За дверью Рубен поставил на пол мусорный мешок. Он терпеть не мог что-то обсуждать с командирами. Каждый разговор с ними, начиная с самого первого, заканчивался для вице-президента какой-нибудь неприятностью. Но не может же порядочный человек спокойно смотреть на такое и молчать!

– Так что вам от меня нужно? – мрачно спросил командир.

– Это вам нужно! – ответил Рубен. Он достал из кармана маленький флакончик с таблетками, на котором значилось его имя. – Это антибиотик. Красный Крест прислал даже больше, чем мне надо. Инфекция уже прошла.

– Отлично, – хмыкнул командир Бенхамин.

– Вот и у вас будет все отлично. Там еще много. Берите. Вам станет намного лучше.

– А вы что, доктор?

– Не нужно быть доктором, чтобы видеть, что с вами происходит. Я вас уверяю.

Бенхамин улыбнулся:

– А откуда я знаю, что вы не хотите меня отравить, крошка вице-президент?

– Ну да, конечно, – вздохнул Рубен. – Я именно хочу вас отравить! Я хочу, чтобы мы умерли вместе! – Он открыл флакончик, вытряс одну таблетку, положил в рот, продемонстрировал командиру, что лекарство лежит на языке, и проглотил. Потом протянул флакон Бенхамину. – Делайте с ними что хотите, пусть просто будут у вас.

После этого Бенхамин вернулся к шахматам, а Рубен подхватил мешок и перешел в следующую комнату.

Была суббота, но все дни были настолько похожи один на другой, что никто не вел им счет, кроме двоих: отца Аргуэдаса, который в субботу принимал исповеди и готовился к воскресной службе, и Беатрис, для которой выходные были ужасными потерянными днями, потому что ее любимый сериал «История Марии» шел только с понедельника по пятницу.

– Ожидание – очень полезная вещь, – поучал ее командир Альфредо, любивший порезонерствовать. – Ожидаемое становится более желанным.

– А я не хочу ждать! – воскликнула Беатрис и вдруг поняла, что готова прямо сейчас расплакаться от расстройства: перед ней, точно бескрайняя безжизненная пустыня, расстилались унылые, ничем не заполненные дневные часы. Она уже вычистила свое оружие, прошла построение, и в карауле ей не надо было стоять до самого вечера. Можно, конечно, вздремнуть или полистать один из тех журналов, которые она и так уже листала сотни раз, ничего не понимая, но от одной мысли о сне и журналах Беатрис замутило. Она хотела наружу. Хотела погулять по улицам, как все нормальные девчонки, и чтобы мужики свистели ей вслед. Ей хотелось сделать хоть что-нибудь!

– Я пошла к священнику! – объявила она Альфредо и быстро отвернулась. Плакать нельзя было ни в коем случае. Беатрис была уверена: хуже слез ничего быть не может.

Исповеди отец Аргуэдас проводил в режиме «переводчик по желанию». Если человек желал исповедоваться не по-испански, священник готов был просто сидеть и слушать, представляя себе, что исповедуемые грехи, проходя через него, отпускаются Господом Богом точно так же, как если бы он все сказанное понимал. Если же человек желал исповедаться «по старинке», хотел быть понятым, священник приглашал на исповедь Гэна, если это не нарушало его расписания. Гэн превосходно справлялся со своей работой: казалось, он обладал замечательной способностью не слышать слов, слетающих с его собственного языка. Сегодня это, впрочем, было неважно, потому что Оскар Мендоса исповедовался на испанском. Они сели лицом к лицу, отодвинув два кресла в угол столовой. Из уважения к исповеди остальные избегали заходить в столовую, если видели, что священник с кем-то уединился. Вначале отец Аргуэдас вынашивал идею устроить что-то вроде настоящей исповедальни в гардеробной, но командиры решительно воспротивились. Все заложники должны постоянно находиться в зоне видимости.