Круглая печать. Повести - страница 45

- Отдай золото, щенок! - прошипел он. - Отдай золото.

Талиб не понял, о каком золоте идет речь, но не мог ничего сказать, потому что горло его сжимала рука нищего.

- Отдай золото, что дал тебе брат Ширинбая. Он все мне сказал. Ты утаил от меня щедрый дар Зиядуллы.

Талиб вспомнил о серебряном рубле, подаренном ему миллионером, понял, что сказал Ширинбай его хозяину, и сразу же извлек рубль из небольшого самодельного карманчика в халате. Торопясь, потому что совсем уже задыхался, он сунул монету в руку старика.

Едва пальцы левой руки нищего коснулись монеты, как лицо его исказила такая злоба, что Талиб, в ужасе сделав невероятное усилие, вырвался из железной клешни и, ухватившись обеими руками за петлю, сдавливавшую горло, рванулся на другую сторону железнодорожного полотна.

- Стой! - крикнул старик. - Я убью тебя. Отдай золото!

Только теперь Талиб понял, какую злую, смертельную шутку сыграл с ним скряга-миллионер. Видно, Зиядулла рассказал брату о встрече с Талибом, а Ширинбай воспользовался этим, чтобы не давать милостыню, и нашептал нищему, что брат щедро одарил мальчишку.

Талиб пытался сорвать с себя петлю, но узел на веревке не пускал. Неожиданно петля натянулась с новой силой. Это старик опять потянул ее к себе и стал наматывать веревку на кулак, виток за витком.

Белый ишак в испуге выпучил глаза и стоял неподвижно, широко расставив передние ноги. Старик наматывал веревку на руку, петля на шее Талиба затягивалась, и расстояние между ними неуклонно сокращалось. Время от времени старик бил посохом по направлению натянутой веревки, пробуя, не достанет ли он до своей жертвы. Наконец палка ударила Талиба по плечу, и старик, еще немного подтянув веревку, принялся колотить посохом изо всех сил. Талиб метался из стороны в сторону, но веревка точно указывала направление.

Старик еще раз крутанул рукой, намотав на кулак еще один виток веревки, и ударил. Наискось, со свистом опустился кленовый посох на голову мальчика. Талиб упал на рельсы и потерял сознание.

Он не слышал отрывистого паровозного гудка, который спас его от следующего удара, возможно смертельного.

От водокачки к перрону тендером вперед, давая короткие гудки, двигался черный паровоз. Видимо, машинист не сразу понял, что происходит на путях, потому что он гуднул еще и только тогда дал контрпар.

- Ты что, сдурел, старый? - зло сказал машинист, пожилой человек в засаленной фуражке, когда, соскочив с паровоза, увидел и понял все.

Старик замахнулся на машиниста, но тот перехватил посох, вырвал его из рук нищего и отбросил далеко в сторону.

В одно мгновение он перерезал петлю, затянувшуюся на шее Талиба, взял мальчика на руки и, не обращая внимания на неистовые крики слепца, поднялся на паровоз.

- Моя мальчишка! Моя мальчишка! - коверкая русские слова, кричал машинисту нищий. - Подай моя мальчишка!

- Это тебе не Бухара! - сверкнув белками, крикнул в ответ машинист и показал слепому кукиш. - На моем паровозе власть рабочих.

Паровоз тронулся, дал гудок и выпустил струю пара прямо под ноги белому ишаку. Ишак рванулся, встал на дыбы, едва не сбросив седока, и, мотая хвостом, помчался вдоль полотна железной дороги.

* * *

Талиб не понял, где он. Это было как во сне. Он чувствовал быстрое движение, рокот колес под собой, видел полыхающее пламя в топке.

Лысый человек с удивительно знакомым лицом склонился над ним.

- Где я? - спросил Талиб по-узбекски. Человек вместо ответа протянул ему жестяную кружку:

- Выпей.

Талиб послушно отхлебнул. Вода была теплая и невкусная.

- Рахмат, - сказал. Талиб. - Спасибо.

- Очухался немного, - сказал лысый машинист своему кочегару. - Умой его, весь в крови. И растолкуй что надо, а то небось думает, что на том свете.

Через час Талиб сидел на табуретке против открытой двери и смотрел на пробегающие мимо поля, арыки, кишлаки.

К счастью, удар, сваливший его с ног, не был очень страшен, крови он потерял немного, но она перемешалась с красной краской, изображавшей шрам, и все это вместе с тем, что Талиб долго не приходил в себя, очень напугало машиниста и кочегара.

- Мы думали, что не очухаешься, - говорил ему машинист. - Минут сорок, как мешок. Хорошо еще, что дышал. Молчи, тебе нельзя болтать. У тебя, наверно, мозги стряслись.

Талибу захотелось есть, и это очень обрадовало машиниста и кочегара; они накормили его холодной бараниной и русским хлебом, которого Талиб не ел с самого Ташкента.

Во время еды Талиб сказал, что помнит машиниста, что он играл в домино, когда поезд дергал, что тот показывал ему паровоз.

- Верно, - удивлялся машинист. - Верно. Значит, крепкая у тебя память, если такой палкой нельзя ее отшибить.

К вечеру Талиб вполне освоился на паровозе. Ему разрешили давать гудки, переводить ручку регулятора и заглядывать в топку.

Талиб всем интересовался и сказал, что хотя паровоз ему очень нравится, но трамвай лучше. Его не нужно топить, не нужно заправлять водой, он не дымит и не шумит. Вот бы вместо паровозов пустить трамваи.

- Мудрец! - усмехнулся машинист. - Это невозможно. Ведь нельзя же по всем железным дорогам провода развесить. Да и электричества не напасешься.

Так они разговаривали.

Талиб почти не думал об утренних своих несчастьях, и голова почти не болела, хотя шишка на бритой макушке была огромная.