В одном немецком городке - страница 107

– Брэдфилд, я ведь теперь знаю ее. И я знаю вас и понимаю, что вы должны чувствовать! Вы ненавидите его. Вы ненавидите его сильнее, чем хотите себе в этом признаться. Вы ненавидите его за то, что он способен чувствовать : за то, что он может любить, даже за то, что он честен, за то, что он разбудил ее. За то, что принизил вас в ее глазах. Вы ненавидите его за каждое мгновение, которое она отдала ему,– за каждую ее мысль о нем, мечту о нем!

– И тем не менее вы ничего не можете предложить. Насколько я понимаю, все ваши минуты уже истекли. Да, он совершил преступление,– добавил он небрежно, словно мимоходом возвращаясь к уже обсуждавшемуся вопросу,– Да. Совершил. И не столько против меня, как вы, вероятно, полагаете, сколько против порядка, созданного из хаоса; против укоренившегося шаблона бесцельного существования. Какое имел он право изливать свою ненависть на Карфельда и какое имел он право… Никто не давал ему права помнить. Если у вас и у меня остается еще какая-то цель в жизни – она в том, чтобы спасти мир от подобных посягательств.

– Да он один-единственный – вы слышите? – он один-единственный среди всех нас живой, настоящий! Единственный, кто сохранил веру и способен действовать! Для вас все это – бездушная, бессмысленная игра, традиционная и глупая семейная игра вроде лото, вот что это такое для вас – просто игра. А для Лео это неотделимо от него самого! Он знает, чего он хочет, и все сделает, чтобы этого достичь!

– Да. И уже этого достаточно, чтобы вынести ему приговор.– Брэдфилд забыл про Тернера в эту минуту.– Для таких, как он, больше нет места на земле. Хотя бы один этот урок мы все-таки сумели вынести из прошлого, благодарение небу! – Его взгляд был устремлен на реку.– Мы познали, что даже ничто – это довольно хрупкий цветок. Послушать вас, так одни вносят свою лепту, а другие – нет. Словно все мы трудимся во имя того дня, когда не будем больше никому нужны, когда мир получит возможность сложить оружие и возделывать свой сад. Но результата нет, его не существует. Завершающий день не настанет никогда. Сегодняшний день – вот ради чего мы живем. Настоящее. То, что происходит сейчас, сию минуту. Каждую ночь, ложась спать, я говорю себе: вот и еще один день отвоеван. Мир отсчитал еще один день противоестественной жизни на смертном одре. И если я больше никогда не открою глаз, быть может, все то же самое будет продолжаться еще сотни лет. Да.– Он говорил, стоя лицом к реке.– Наша политика подобна этому течению – тоже то на три дюйма выше, то ниже. Три дюйма свободного выбора – вот предел нашей деятельности. Вне его – анархия и все эти романтические западни совести и протеста. Все мы жаждем большей свободы – каждый из нас. Ее не существует. Когда мы примем эту непреложную истину, нам будет спаться легко. Гартинг прежде всего не имел права спускаться туда, вниз. А вы обязаны были вернуться в Лондон, когда получили мое распоряжение. Закон об истечении срока давности преступлений – это приказ забыть. Гартинг нарушил его, Прашко прав: Гартинг нарушил закон равновесия.

– Но мы же не роботы! Мы рождаемся на свет свободными от всех этих пут, я верю в это! Мы не властны над собственным рассудком, не можем диктовать ему свою волю!

– Боже милостивый, кто вам это сказал? – Он обернулся к Тернеру, в глазах его стояли слезы.– В течение восемнадцати лет моего брака и двадцати лет дипломатической службы я подчинял рассудок воле. Половину своей жизни я потратил на то, чтобы научиться не видеть, а другую половину – на то, чтобы научиться не чувствовать. И вы думаете, что после этого я не способен научиться забывать? Боже мой, порой меня гнетет то, чего я не знаю! Так какого же черта, почему не может забыть и он? Вы думаете, мне доставляет удовольствие то, что я вынужден делать? Разве вы не понимаете, что это он принудил меня к этому? Он заварил всю эту кашу, а не я! Его чудовищное бесстыдство…

– Брэдфилд! А что же, по-вашему, Карфельд? Разве Карфельд также не преступил все границы дозволенного?

– Что касается Карфельда, то в этом случае сущест вуют различные способы воздействия.– Его голос снова обрел свою обычную непроницаемость.

– Лео нашел способ.

– Неправильный, как выяснилось.

– Почему неправильный?

– Не все ли вам равно – почему.

Он снова не спеша направился к машине, но Тернер опять закричал ему вслед:

– Что заставило Лео скрыться? Он что-то прочел. Он выкрал что-то. Что было в этой Зеленой папке? Что представляли собой эти «Беседы официальные и неофициальные» с немецкими политическими деятелями? Брэдфилд! Кто их вел и с кем?

– Умерьте ваш голос – они услышат.

– Скажите мне! В ы вели переговоры с Карфельдом? Вот что заставило Лео отправиться на эту ночную прогулку! Вот откуда все пошло!

Брэдфилд ничего не ответил.

– Господи помилуй! – прошептал Тернер.– В конце концов мы, значит, ничем не отличаемся от них. Мы такие же, как Зибкрон и Прашко: мы просто ставим на ту лошадку, у которой есть шансы завтра прийти первой!

– Тише! – предостерег его Брэдфилд.

– Аллертон… То, что сказал Аллертон…

– Аллертон? Ему ничего не известно!

– В ту пятницу вечером Карфельд приехал сюда из Ганновера. На совещание. В Бонне никто об этом не был оповещен. Все держалось в такой тайне, что он от вокзала шел пешком. Вы в тот вечер, в ту пятницу, так и не поехали в Ганновер в конце концов. Ваши намерения изменились, вы возвратили билет. Лео узнал об этом через служащих транспортного отдела…

– Вы несете какой-то вздор.

– Вы встретились с Карфельдом в Бонне. Встречу организовал Зибкрон, а Лео выследил вас, потому что он уже знал, что вы задумали!