Сторож брату своему - страница 100
– Это волшебное существо, Абдаллах, – матушка, видно, тоже устала ходить по кругу в их бесконечных спорах. – Волшебные существа…
– …ведут себя не так, как люди, – с досадой отмахнулся аль-Мамун.
Подумать только, а ведь это он, Абдаллах, посоветовал брату разбудить нерегиля. А мать сопротивлялась, как могла… Теперь, по странной прихоти судьбы, все обстоит с точностью до наоборот. Впрочем, он знал лишь то, что ему рассказывали о книге Яхьи ибн Саида, – саму рукопись в руках не держал, да и список так и не собрался заказать, все не до того было. Хотя… о легендарной строптивости Тарика ему тоже рассказывали. Да что там, о ней даже уличные певцы распевали…
Что ж, жаль. Но, по правде говоря, так было даже проще. Тахира вполне достаточно против разбегающейся, как тараканы, свиты предавшего брата. А карматы – ничего тут не поделаешь, с карматами придется справиться самому. Он доведет до конца начатое аль-Амином. С оголтелыми фанатиками покончит флот и высадившееся на берег аль-Ахсы войско.
Ну что ж, все становилось ясно и понятно. Надо бы попросить Сахля доставить сюда шкатулку с печатью Дауда. В конце концов, хватит мучить себя и… других, пора прекратить это бессмысленное копошение в глухом городишке и идти на столицу.
– Абдаллах?..
Госпожа Мараджил стояла, кутаясь в роскошную ярко-фиолетовую пашмину. За ее спиной жались одна к другой замерзшие невольницы.
– Прошу тебя, попытайся еще один раз. Последний.
Накидывая шаль на голову, она величественно кивнула, прощаясь. И пошла с айвана. Садун продолжал сидеть на голых досках пола, перебирая узелки веревочного пояса.
– Ладно, – вздохнул аль-Мамун. – Попробуем. В последний раз…
* * *
У деревянной решетки жались и ежились стражники – впрочем, возможно, от холода. Двое здоровяков в шелковых синих кафтанах нишапурской гвардии тянули ладони к жаровне и зябко поводили плечами. То и дело посматривая – туда.
За резными квадратами было прекрасно видно, что нерегиль, против обыкновения, не сидит, упершись тяжелым взглядом в дверь, а лежит, с головой закопавшись в меховые покрывала.
«Вот и все чудище, – озорно подумалось аль-Мамуну. – Горка меха – и только…»
Дверь заскрипела, открываясь, но куча шуб не пошевелилась.
Осторожно – чтобы молоко из чашки не расплескать – Абдаллах прошел к ало-синему краю хорасанского ковра, на котором лежал нерегиль. По-прежнему под ворохом шуб – трех соболиных и одного норкового покрывала. Под ворох уходила блестящая толстая цепь, крепившаяся к внушительному кольцу на стене. Прям как тигр в зверинце, только мех не свой, полосатый, а чужой, со зверьков из лесов на ханьской границе…
Аль-Мамун присел на ковер – тоже неплохой, мать упорно настаивала на том, что место пребывания Стража должно быть убрано со всей возможной роскошью. Правда, Абдаллах отчаялся понять, как в отношении госпожи Мараджил к нерегилю сочетались великолепные ковры, золотая посуда, цепь с ошейником и умиротворяющие клещи с дыбой.
Так вот, усевшись на ковер, он поставил чашку на пол. Молоко плеснулось в посудине, едва не залив роскошный густой ворс.
Ворох шуб не шевелился.
И тут аль-Мамун озадачился: а что, собственно, делать дальше?
Протянуть руку и растолкать спящего?
М-да, примерно так и поступили, когда пребывавшего в беспамятстве нерегиля расковали, извлекли из ямы, вымыли и одели в чистое. Сумеречник едва не свернул шею лекарю – старый Садун чудом остался в живых. Самийа рычал и рвался в удерживающих руках воинов, подобно хищному зверю. С тех пор нерегиль сидел на цепи, и близко к нему не подходили.
Абдаллах почесал в затылке под куфией, изумляясь идиотизму ситуации. Уважаемый джинн, не желаете ли полакать вкусненького? Да как вы можете такое предлагать! Неужели вы, почтеннейший, не видите, что уважаемый джинн спит, храпит и видит седьмой сон?
Ну не дурь?
Да еще старый Садун стоит и смотрит на все это дурацкое представление.
Аль-Мамун вздохнул и обернулся к лекарю:
– Оставь нас, о ибн Айяш. Я не враг себе и не стану совершать неразумного…
Садун молча поклонился и исчез за дверью.
Еще раз посмотрев на молоко, Абдаллах фыркнул – воистину, сейчас он пребывал в самом глупом положении за всю свою жизнь.
– Эй… – нерешительно окликнул он гору меха.
«Уважаемый джинн, не изволите ли высунуть голову и полакать молочка?..» – пронеслось в голове.
Голова высунулась из-под шуб настолько быстро, что аль-Мамун подпрыгнул от неожиданности. Глухо звякнула цепь – и они уставились друг на друга. Абдаллах – озадаченно, Тарик – мрачно.
– Ты не имеешь власти мне приказывать, – проговорил, наконец, нерегиль. – И не смей надо мной издеваться… человечек.
Аль-Мамун вздохнул и покачал головой. В прошлый раз Тарик тоже дерзил и сплевывал обидные слова. И выглядел точно так же – хмурый и стриженый: свалявшиеся за полтора года заточения волосы не удалось промыть и расчесать, пришлось обрезать под корень. Вспомнив тот первый разговор, Абдаллах неожиданно рассердился. И строго сказал:
– Имею. Полное право. Согласно завещанию отца я – халиф аш-Шарийа. Что бы ты по этому поводу ни думал.
Нерегиль выкопался окончательно, сел и оперся подбородком о пальцы сложенных рук. И прижмурился – с любопытством, догадался аль-Мамун.
– Я не сказал – права. Я сказал – власти, – усмехнулся сумеречник.
От этой кривой ухмылки Абдаллаха прорвало:
– А мне плевать на твои волшебные выкрутасы! Я – человек и понимаю все по-человечески! Как разумное существо! А ты – как волшебное! То есть через жопу! Что плохого тебе, такому всему из себя волшебному, я сделал, когда освободил из тюрьмы?! А? Отвечай! Почему кидаешься на моих людей?!
