Сторож брату своему - страница 108
Пронзительные вопли на площади тем временем нарастали. В бурой глине корчились и вздымали руки уже несколько замотанных фигур.
Сидевшая напротив Зубейды женщина тоже смотрела в окно – с непередаваемой гримасой презрения на лице. Мараджил не накрасилась, зато бесстрашно опустила край черного платка, открывая нос и губы с подбородком.
Зубейда про себя улыбалась: конечно, она знала наперед, что за безопасность встречи парсиянке придется платить дороже, чем ей. В скромных замоташках, попивавших жидкий чаек в грязной комнатенке на втором этаже кайсара, никто бы не опознал двух самых могущественных женщин аш-Шарийа. Одинаковые абайи, одинаковые усталые глаза под морщинистыми веками, одинаковая покорная, сгорбленная походка – в Мешхеде все женщины превращались в похожие друг на друга бесформенные мешки без лиц и имен. Обнаружить, кто они, не смог бы никто. Да и кому бы пришло в голову, что мать аль-Мамуна, ярая огнепоклонница и ненавистница веры, приедет к гробнице самого почитаемого ашшаритского святого.
Да, «сестричка» уже не скрывала, как это было в прошлые времена, своего презрения к вере Али. Но ради сохранения тайны Мараджил, скрипя зубами, надела ненавистную ашшаритскую одежду. Вот только отказывалась закрывать лицо, находясь в комнатах: есть и пить, подпихивая еду и стаканчик с чаем под край платка, она никогда не любила.
– Мне сказали, что твой астролог предпочел свести счеты с жизнью, лишь бы не показывать гороскоп аль-Амина, – наконец улыбнулась Мараджил ненакрашенными, бледными, тонкими губами.
Как много, оказывается, может сделать для женской красоты искусно наложенная яркая помада с блеском.
– Чтобы знать судьбу моего сына, астролог мне не нужен, – спокойно отозвалась Зубейда. – Когда пришли известия о поражении при Рее, он сидел в лодке с Кавсаром и рыбачил. Услышав о гибели Али ибн Исы и рассеянии войска, Мухаммад воскликнул: «Отойдите от меня! Кавсар поймал уже две рыбы, а я ни одной!»
Насмешливая улыбка изгладилась с лица Мараджил:
– Сочувствую, матушка. Пусть тебе полегчает, когда ты узнаешь – и у меня не все гладко. Абдаллах едва не оставил меня бездетной сиротой на этом свете – и кто бы мог подумать, что мой сын способен на такую глупость.
Парсиянку аж передернуло при одном воспоминании, и стаканчик с чаем плеснул в дрогнувшей руке. В ответ на поднятые в удивлении брови Зубейды та пояснила:
– Он вошел в комнату, в которой содержался нерегиль. Отослал находившегося при сумеречнике мага. Хотел, видите ли, остаться с Тариком наедине. Можно подумать, это новая невольница, к которой входят без свидетелей. А потом взял и снял с нерегиля Ожерелье Сумерек.
Зубейда охнула. Рассказ о гибели Альмерийа, точнее, о том, как рухнули ворота аль-кассабы, она помнила очень хорошо – Яхья ибн Саид не пожалел красок для описания штурма злосчастного города. Если нерегиль одним взмахом руки мог обрушить толстенные, окованные железом створки, то что он мог сделать с человеком?
Видимо угадав ход ее мыслей, Мараджил яростно покивала:
– Да, да! Снял ошейник с сигилой Дауда! А потом сказал мне: ну, матушка, я же взял с него слово не вредить моим людям!
– Абдаллах всегда был смелым мальчиком, – не сдержала улыбки Зубейда.
– Это не смелость! Это глупость и безрассудство! А самое главное, он отнекивается в ответ на все мои просьбы прочитать книгу ибн Саида: мол, мне не до старых сказок!
– Он не верит в волшебную силу нерегиля? – усмехнулась Ситт-Зубейда.
– Абдаллах считает его талантливым полководцем и хорошим воином, а все остальное числит по ведомству старушечьих россказней и детских страшилок, – развела руками Мараджил. – Переубедить его у меня не выходит.
Зубейда не стала говорить, что переубеждать аль-Мамуна незачем. Даже без помощи нерегиля хорасанские войска неумолимо продвигались к столице. Парсы уже стояли под Хулваном. Точнее, за Хулваном – жители города вышли к Тахиру ибн аль-Хусайну в зеленых одеждах Мамунова дома и признали его законным халифом аш-Шарийа. Хулван сторожил широкий проход в горах Загрос, а дальше равнины аль-Джазиры стелились под ноги хорасанской коннице подобно праздничному достархану. Дорога на столицу была открыта, и судьбе династии предстояло решиться в ближайшие месяцы. Мадинат-аль-Заура не выдержит долгой осады – это было известно даже продавцам харисы на базарах в самых бедных кварталах.
Впрочем, об осаде стоило поговорить отдельно. Ибо даже несколько месяцев боев могли истощить силы хорасанцев – в особенности если под знамена аль-Амина встанут воины Абны. Халиф способен выставить сорокатысячное войско, а это во много, много раз больше, чем армия под командованием молодого Тахира. И еще неизвестно, удастся ли аль-Мамуну заручиться поддержкой корпусов тяжелой хорасанской конницы: командующие «Красных» и «Бессмертных» никогда не поддерживали мятежников, благоразумно дожидаясь, когда судьба сама решит, кому править. А без них решившуюся на осаду столицу взять будет ох как нелегко…
Вот почему, получив послание от Мараджил с предложением встречи, Зубейда знала, о чем пойдет речь. Знала и подготовилась к разговору.
– Я прочитала письма Джаннат-ашияни, – перешла к делу мать аль-Амина. – И я склонна верить твоему астрологу, сестрица.
Парсиянка мрачно склонила голову.
Дата «491 год аята» проступала в расчетах звездопоклонников и ашшаритов с одинаково зловещим предсказанием – мрак и тень над миром, наступление времени страха и бедствий.
– Аш-Шарийа нужен халиф, способный противостоять тени с запада, – твердо проговорила Мараджил.
