Сторож брату своему - страница 131
Занятая такими мыслями, она переступила одеяло, на котором обычно спал зиндж, и нырнула под занавеску. Когда Залим схватил ее сзади, Рабаб сначала не поняла, что происходит. Зиндж, тяжело дыша, повалил ее на войлок и принялся задирать платья.
– Ты что делаешь… – допищать она не успела – лапища зинджа с силой вдавила лицо в вонючую подстилку.
А потом он стукнул ее по затылку – чем, не видела, Залим пыхтел сзади – перевернул на спину и взгромоздился всей тушей. Широкая потная ладонь стискивала и губы, и нос, Рабаб задыхалась, мыча и обреченно постанывая. Вонзил зиндж так, что бедуинка закричала сквозь липкие толстые пальцы.
Залим принялся с силой пихаться между ног, и тут за занавеской замелькали огни и закричали люди. Рабаб радостно замычала и заизвивалась, раб с руганью выпростался и принялся подыматься.
В комнатушке разом стало светло и шумно, и на лицо бедуинки пролилось что-то горячее. Из горла зинджа торчал длинный ноконечник дротика:
– Подлый раб!
Рабаб вздернули на ноги, сунули в лицо факел, содрали с плеч абайю и покрывало, жесткая рука растрепала волосы.
– Что вы…
За спину и локти сунули палку, факел по-прежнему слепил глаза и обжигал лицо. Знакомый старческий голос проблеял:
– О распутница! Ты взяла в любовники чернокожего раба! О стыд! О позор ашшаритов!
– Да как вы…
Ее хлестко ударили по губам – ладонью плашмя, не для боли, так, для порядка. И голос старшего Даримова сыночка – чтоб у тебя глаза повылезли, о Сайф! – торжествующе загудел:
– Вот, мы с братьями и почтенный кади Сулайман ибн Харис свидетели – эта подлая, эта распутная принимала у себя черного раба за занавеской! Они любились и стонали от удовольствия!
– Подожди, о Сайф! – рассудительно проблеял кади. – Пусть почтенная Нузхат осмотрит эту грешную, эту простоволосую и даст тщательное и правдивое заключение о состоянии ее фарджа!
Палку за спиной с силой поддернули, жесткая старческая ладонь шершаво скользнула под платье, вверх по бедру и принялась бесцеременно ощупывать Рабаб между ног.
Знакомый голос хозяйки караван-сарая – что же ты делаешь, о Нузхат, разве не плакали мы вместе над моими бедами… – твердо произнес:
– Во имя Всевышнего, справедливого и не попускающего лжи! Этой женщиной занимался мужчина, причем только что!
– Развратница! Смерть прелюбодейке! – заорали из факельного света десятки голосов, мужских и женских.
– Терпение, о правоверные! – проблеял кади. – Закон Али суров, но милостив к грешным! Прелюбодейку надлежит бить камнями в яме, лишь удостоверившись, что она не носит ребенка!
Негодующие вопли стали ему ответом.
– Шарийа! – воодушевленно воскликнул Сулайман ибн Харис. – Во имя Всевышнего, милостивого, милосердного, мы обязаны следовать заповедям веры, о ашшариты!
Разочарованное ворчание и шарканье шлепанцев по камню – толпа принялась расходиться.
– Связать ее, – уже обыденным, равнодушным голосом приказал кади. – Нузхат, запрешь эту развратницу и скажешь, когда отойдут крови. Тогда и велю покричать о ней – соберем народ и все сделаем. Зинджа закопайте подальше в пустыне – хотя я бы на твоем месте привалил на него большой камень, о Сайф, ведь ты остался должен этому человеку…
Тот фыркнул:
– У благородного ашшарита нет долгов перед хашишином, разменявшим разум на зелье!
Локти Рабаб больно прикрутили к палке и потащили ее из комнатки прочь. Сайф ибн Дарим щипнул за задницу и жарко выдохнул:
– До встречи, Рабаб, жаль, что ты не моя…
Бедуинка висела в крепких мужских руках, не пытаясь сопротивляться. На лице жесткой коркой запекалась чужая кровь.
А в голове колотилась последняя просьба:
О Уззайян… не позабудь – ангел! Ангел-истребитель…
* * *
Ханифа, две недели спустя
Каид Марваз сидел на молитвенном коврике и отчаянно морщил лоб. В одной руке он держал пиалу с остывшим чаем, в другой – чётки. Но даже побывавшие у Каабы четки не помогали каиду разобраться в услышанном. Снаружи, за кривой решеткой ставен, плавился от жары дворик чайханы – полдень. Во дворике, несмотря на першащий в глотке сухой зной, с криками играли чернокожие дети – все им нипочем, сорванцам…
От солнечных бликов в глазах рябило, дети катались в песке, дрались за наконечник стрелы для фияля. А собеседник каида Марваза темнил, мудрил и говорил загадками.
Сидевший напротив рябой старик с жидкой бородой жевал провалившимися губами и точил непонятные словеса:
– Ты ведь из Ятриба, сынок, ах-ах-ах…
Каид Марваз сдерживался, между прочим, изо всех сил – а также из почтения к старости. За время, пока на полуденной жаре успел остыть чай, старик раз девять на разные лады повторил это содержательное утверждение. Да еще с таким видом, будто это что-то ему, Марвазу, объясняло.
– Да, о шейх, – терпеливо – в десятый раз – сказал каид. – Мы посланы в Таиф с фирманом эмира верующих – да благословит Всевышний его и его потомство! Но служу я в Ятрибе, это истинная правда. Равно как и все мои гвардейцы – мы приписаны к джунду Святого города…
– Ах-ах-ах… – покивал чалмой из застиранной ткани старик. – Вот оно и видно, сынок, что ты из Ятриба, ах-ах-ах…
Из-за спины Марваза послышался нетерпеливый вздох – Салхан, нетерпеливый в битве и в делах, едва сдерживался и потому вздыхал и шумно чесал себе пятку.
– А куда спешите, почтеннейшие, куда спешите, – засмеялся старик. – Полдень – не время для путешествия, куда спешите… И тем более – если вы из Ятриба, о юноши, о несмышленыши…
Салхан утробно рыкнул и все-таки не выдержал:
