Сторож брату своему - страница 139
Через некоторое время на длинный холмик песка взбежала ящерка. Тонкая пыль пошла струйками, зазмеилась малюсенькими каньончиками, поползла вниз – и ящерка стрельнула прочь.
Из-под осыпавшейся дюнки показалась полураскрытая ладонь – согнутые пальцы словно пытались удержать что-то. Ветер дул с прежней силой. Песок струился вдоль извилистой линии жизни. Солнце светило ровно.
Вскоре разжатые, упустившие свое пальцы замело снова. Ящерка выбежала на гребень барханчика и подняла две лапки. Она грелась, и ей уже ничего не мешало.
* * *
Нахль, две недели спустя
Ор за тентом палатки стоял немыслимый. К гвардейцам пытались прорваться торговцы всякой всячиной, предлагающие свои услуги мальчишки, любопытствующие и прочий бедуинский сброд.
Сидевший перед Марвазом бедуин тоже смотрелся бродяга бродягой: латаная, никогда не стиранная рубаха едва закрывала колени под протертыми штанами, пропотевшая шапочка украшала всклокоченную макушку. Куфии этот сын греха не носил: видать, продал такому же нищему собрату на этом убогом базаре. За миску забродившего верблюжьего молока – от бедуина страшно несло выпивкой.
– Где ты нашел это? – мрачно вопросил Марваз.
И уткнул палец в то, что лежало между ними на ковре.
Кочевники поживились всем, чем могли: ободрали золотые пластины, украшавшие ножны. Даже позолоченное навершие скрутили, сыны прелюбодеяния.
Меч Тарика лежал, мрачно вытянувшись на свалявшемся грязном ворсе. Марваз и стоявшие за спиной каида гвардейцы обреченно смотрели на длинный силуэт обворованного клинка. Прямой и строгий, он словно бы укоряюще взблескивал в редких пятнах света: ветреное солнце прорывалось сквозь прорехи в тенте, и позолота гарды вспыхивала искрами.
– Я это не нашел, о пришелец, – сообщил, наконец, бродяга.
И обиженно надулся, заковырявшись ногтями в зубах. Зубы у него были гнилые, естественно. С трудом оторвав взгляд от желто-черных остатков передних резцов, Марваз переспросил:
– Как к тебе попал меч?
– Сто дирхам, – пожал плечами наглец и сплюнул через плечо.
Каид был уверен, что этот сын прелюбодеяния никогда не видел столько серебра разом. Более того, он скорее всего ни разу в жизни не держал полновесный серебряный дирхем. Поэтому Марваз сказал:
– Расскажешь все как было, позволю доесть за нами после обеда.
Бедуин снова сплюнул через плечо.
– Идет, – и ладонь с грязными ногтями величественно взмахнула у каида перед носом.
Кто бы сомневался.
– Мне это шурин дал, – поведал, наконец, кочевник. – Шурин мой, чтоб его Всевышний покарал, к манасир прибился, он бы еще к харб пошел, к рвани этой…
О Всевышний, ну если этот бродяга ощущает себя богачом по сравнению с племенем харб, то как же должны жить эти харб… Их собеседник, как выяснилось из предшествовавшего разговору длинного витиеватого вступления, в котором перечислены были все предки этого нищеброда начиная от поколения исхода из Медины в Ятриб, принадлежал к племени такиф, – но не тем такиф, которые кочуют к востоку от Таифа, ибо те такиф – они мунтафик, соединившиеся то есть, не чистокровные такиф, а к настоящим такиф, которые западные и по весне доходят со своими стадами до Нахля, ибо… Бедуин бы и дальше посвящал их в подробности своей генеалогии, но Марвазу удалось вовремя его прервать и перевести разговор на страшную находку.
– …а меч этот к шурину давно попал, – разглагольствовал тем временем бродяга, воровато постреливая глазами, – что ему приглянулась стоявшая перед Марвазом кофейная чашечка, гвардеец давно понял.
– Как давно?
– А луну назад, – важно закивал этот сын греха.
Ага, как же. Луну назад этот меч висел на перевязи нерегиля, пока тот гонял правоверных к старому храму над Таифскими холмами. Впрочем, выяснить точнее не представлялось возможным: такиф считали время от одного сбора ладана до другого. Весенний уже закончился, и гнилозубый нищеброд провалился в безвременье до жгучей поры макушки лета – покуда не придет время сбора даса.
– А как меч попал к твоему шурину? – обреченно спросил Марваз.
– А они в набег на харб ходили, – оживился бедуин, – а когда верблюдов угоняли, в лощинке сели, а там глядь: конь мертвый – да помилует Всевышний его хозяина! – лежит. Ну и меч при седле был…
Каид южан на мгновение прикрыл глаза. Мертвый конь…
Открыв глаза, он не обнаружил перед собой медной чашечки. Но Марвазу было уже не до мелких краж:
– В этой… лощине… твой шурин видел только мертвого коня? Других тел там не было? Мы ищем хозяина этой лошади…
Зря он это сказал. Бедуин, воодушевленный удачной покражей чашки, аж подпрыгнул:
– Хозяина, говоришь?!.. Сто дирхам!
Марваз обернулся к Салхану. Тот лишь покачал головой – все. Нет нерегиля поблизости. Был бы – на сотни фарсахов вокруг гудели бы сплетни. Знали бы – выдали: уже две недели Марваз с гвардейцами обшаривали каждую пядь в окрестностях Нахля и расспрашивали всех подряд, не жалея мелочи на подачки.
– Забирай деньги и вали отсюда, – мрачно отмахнулся каид.
И бросил на протертый ковер связку медных монет. Бедуин радостно осклабился и тут же смылся. Вместе со второй чашечкой для кофе и медным пестиком, но это уже никого не интересовало.
Обчищенный меч и скелет лошади – вот все, что им удалось найти от пропавшего в самуме нерегиля. Марваз провел ладонями по лицу: да смилуется Всевышний над этим язычником, ибо похоже, что Тарик отправился туда, откуда живые существа выйдут в день последнего суда и отделения праведников.
– Седлайте коней, Абдулла, – тихо приказал он десятнику. – Двигаем в Ятриб. Приедем, сяду писать донесение. А вы засвидетельствуете изложенное на бумаге.
