Сторож брату своему - страница 147
Два года назад очень уважаемый шейх из Лакика сказал ей, что чтение двухсотого аята третьей суры Книги очень помогает против мужниного пьянства. С тех пор Афаф за работой бормотала заключительные строки «Семейства Имран», пытаясь заклясть порок вечно хмельного Шаддада.
Тот, надо сказать, стойко противился Всевышнему и доброй воле жены и продолжал надираться раз в три дня. Он бы пил чаще, но здоровье не позволяло: после каждой попойки ему приходилось два дня отходить, жалостно постанывая посреди мужской половины шатра. Аккурат к утру третьего дня у Шаддада переставали болеть голова и трястись руки, он шел к бурдюку с лабаном, выливал его в таз и садился ждать, пока йогурт скиснет. Забродивший лабан, как известно, бьет в голову покрепче пузырящегося пальмового вина.
Тазика Шаддаду хватало до середины ночи, после чего он отправлялся буянить. Нынче, по осеннему времени, шатры стояли далеко друг от друга, так что несчастный пропойца зачастую не добредал до соседей, падал в паре сотен шагов от ближайшего костра и засыпал – а потом храпел так, что козы от страха блеяли.
– …бойтесь Всевышнего! Быть может, вы будете счастливы!
Впрочем, Афаф была не из тех женщин, которые лишь надеются на счастье. В ночь, когда Шаддад напивался пьяным, она объявляла себя разведенной и водила за шатер мужчин. Поскольку Афаф никого не укладывала в свою постель на женской половине, а выволакивала спальный ковер наружу, она полагала, что не изменяет мужу – ибо муж ее в такие ночи, строго говоря, отсутствовал в обоих мирах.
Косясь на равномерно лупящий о дерево бурдюк, Антара удвоил усилия по раздуванию огня. Рами, похоже, задремал под шерстяной накидкой. Посопев, юноша оторвался от полыхнувших желто-оранжевым веточек. Затем, помявшись и потерев покрасневшие от пепла глаза, доверительно прошептал:
– А я тут стихи сочинил… Поэма длинная вышла, послушаешь?..
Острые уши сумеречника даже не шевельнулись.
– Да ну тебя, – бормотнул Антара.
И, снова засопев, принялся водить ладонями над закипавшим огнем.
– Ну ладно. Читай, все равно не отстанешь… – лениво отозвался, наконец, Рами – не открывая, впрочем, глаз.
Юноша приободрился. На худом чернокожем лице проступило что-то сходное с мечтательным вожделением, ноздри раздулись. Скаля длинные белые зубы, он принялся декламировать:
Стычка с врагами – удел смельчаков с богатырской душою,
Лишь малодушные в страхе бегут, не владея собой.
Честно свой хлеб добываю всегда, и, пока не добуду,
Голод готов я сносить и невзгоды, мириться с нуждой.
Всадники знают, как верный мой меч неприятеля косит,
В страхе враги, когда меч мой сверкает над их головой.
Не обгонял я ни разу собратьев, охваченных страхом,
И отступаю один из последних пред вражьей стеной.
Видел я гибель, со мною она с глазу на глаз осталась.
Солнце всходило, и мирный рассвет обернулся войной.
Молвил я смерти: «Глоток мой последний, увы, неизбежен,
Рано ли, поздно – к тебе мы приходим, как на водопой.
Зря ты грозишься, я знаю и сам, что тебя не избегнуть,
Нынче ли, нет – все равно уготован мне вечный покой».
Сам становлюсь я пособником смерти, когда чужеземцы
Древнюю землю мою осаждают несметной ордой…
– Рукоблудие, – холодно прервал его Рами.
– Что?!..
– Рукоблудие. Про нужду и голод сказано со знанием дела, а войну ты упоминаешь зря. Ты хоть раз был в бою?
– Да я…
– В настоящем бою, Антара. Ты убил – сам – хоть раз в жизни?
Парень надул толстые розовые губы зинджа.
– Какие чужеземцы? Какие орды? Ты хоть знаешь, о чем пишешь?
– О карматах!
– Ты их видел?
Антара надулся еще сильнее. Но вдруг нашелся:
– Да я в битве у Аджи стрелы подносил!
– Ах, битва у Аджи-и-ии… – издевательски протянул сумеречник. – И сколько оборванцев насчитывало ваше славное войско? Десятка три могучих всадников верхом на облезлых верблюдах, да?
Антара взмахнул рукой так, что чуть не опрокинул котелок:
– Какая разница, сколько?!
И вскочил:
– Я хочу быть воином! Я уйду в фарисы!
– И что? Думаешь, Убай отдаст за тебя дочку?
– Я… да я…
– Наворуешь скотины?
– А почему бы нет!
– Твою Аблу сватают за купца из Дживы. Три тощих угнанных тобой верблюда не решат дела, – отрезал Рами. – Лучше займись рукоблудием.
– Да с чего ты взял?..
– Рукоблудие твое написано у тебя на лице, Антара, – наставительно сообщил сумеречник. – Равно как и то, что ты безобиден, как цыпленок. Какой из тебя фарис, юноша, не смеши меня…
Юноша закусил широкую розовую губу и отвернулся. Черный высокий лоб – ашшаритской, равно как и нос, лепки – наморщился.
– Ну ладно, – примирительно проворчал Рами. – Прости. Я хотел сказать, что не понимаю: чего тебе надо?
– Тебе не понять, – важно откликнулся юнец, величественно запахиваясь в рваный плащ.
Рами вылез из-под теплой абы и сел, зябко кутаясь.
– Нет, правда? Твой отец в тебе души не чает. Разве нет?..
– Сыну чернокожей шейхом не бывать, – пробормотал Антара, щурясь на яркие угли.
Рами фыркнул, зачерпнул горстью из мешочка и бросил в котелок высушенные комочки верблюжьего молока. Курут стали расходиться в кипятке остро пахнущим желтоватым месивом. По поверхности поплыли жирные масляные круги.
Антара, принюхиваясь, против воли сглотнул слюну.
– А оно тебе надо, шейхом быть? – безжалостно продолжил Рами. – Посмотри на своего отца – он не знает, куда сбыть бремя власти. Знал бы на кого – скинул бы…
– Ну… – все еще хмурясь, протянул Антара. – Тебе легко говорить, ты вообще хали – у тебя ни рода ни племени…
