Сторож брату своему - страница 182
Ужас их положения дошел и до аз-Захири: языковед плюхнулся рядом с бедуином и жиденько, скудно истекая слезами, расплакался.
– Ты же смертный, Лайс, – усмехнулся Тарег. – Ты все равно умрешь – не все ли тебе равно, когда?
И надкусил еще один финик. Бедуин обиженно надулся и принялся скрести в волосах под куфией. Аз-Захири всхлипнул:
– А ты почему хранишь такое спокойствие, о сын Сумерек? Мой жизненный срок истек задолго до того, как я отправился в хадж, – мне, ничтожному, уже давно перевалило за пятьдесят! Но ты-то можешь жить вечно!
Дожевав откушенное, Тарег флегматично сообщил:
– Нам всем осталось жить не более трех лет. Годом раньше, годом позже – какая разница?..
– Чего?.. – рассерженно переспросил Лайс.
– Ах!.. – воскликнул аз-Захири, сообразив, о чем речь.
– Ты чего такое говоришь, Рами?!
– Четыреста девяносто первый год, – упавшим голосом ответил за Тарега языковед. – Астрологи предрекают, что через три года нас ожидает конец света. Это действительно так, о сын Сумерек?
– Спроси своего Бога, – сплюнул косточку Тарег. И желчно добавил: – Это вы с ним общаетесь по пять раз на дню, не я…
– Не кощунствуй! – храбро пискнул аз-Захири.
– Конец света, конец света… – вдруг в ужасе забормотал Лайс. И снова вскинулся: – Мы все погибнем!!!..
– Вставай, ашшарит, верующий в Избранника Всевышнего, – презрительно фыркнул Тарег, поднимаясь с циновки. – У тебя вроде как были благородные намерения – спасти друзей и все такое. Вставай, говорю, трусливый говнюк. У тебя еще есть возможность умереть храбрецом.
Лайс вздохнул, сплюнул и полез из палатки – он недавно пил, и теперь ему очень хотелось отлить. Аз-Захири вздохнул, утер слезы рукавом и принялся собирать их пожитки.
Тарег приложил ладонь ко лбу и посмотрел вперед. Ну что ж, надо признать, Полдореа, что Манат тебя обыграла. Вчистую.
Уговор, говоришь. С богинями, говоришь. А ты еще ломал голову, Тарег: с чего это злющие старые духи так легко согласились тебе помочь.
А они вовсе не собирались тебе помогать: одолеть аль-Лат, в самом деле, что еще за фантазии… Богини от века знали, как извлечь выгоду из глупости людей и сумеречников.
Узза воспользовалась его услугами. А Манат и это, видно, было не нужно. Хозяйка сразу имела на него зуб, была б ее воля, перекусила бы горло без дальнейших разговоров. Но ничего, богам некуда спешить. Богиня может подождать – пока не настанет время отдать последний приказ.
И Манат его отдала.
Последним приказом богиня отправила ненавистного сумеречника на верную смерть. В обреченный город, которому осталось стоять считаные дни.
Правильно Узза тогда сказала – глупец.
Тарег опустил ладонь, вздохнул и признал за Рогатой совершеннейшую правоту.
* * *
Заморосило, когда они месили ногами грязь в широком русле вади. Туча расположилась прямо над Мединой – в той стороне, где остались долины Байдах и Ула, светлело ясное небо.
Несмотря на осеннюю пору, дождей выпадало мало, и русло Акика не текло водой. На плоском песчаном дне отсвечивал в лужах закат, трепались среди мутной ряби зеленые травяные гривки. Хадбан недовольно дергал повод, проваливаясь в вязкий мокрый песок.
Мост через вади чернел длинной полосой далеко впереди. Но путешественники решили переправиться через подсыхающее русло здесь. Хотелось попасть в Медину через предместья – чтобы не привлекать лишних глаз. На мосту наверняка сидели попрошайки, хотя что они могли бы выпрашивать в этих тухлых сумерках, не смог бы сказать никто. А по дороге вдоль русла тащились и плелись люди и животные, так что на мосту наверняка стояли стражники. Или таможенники. Или кто-то еще, кому трое беглецов совершенно не желали показываться.
Кварталы предместья встретили их грязную, тяжело дышащую троицу гробовым молчанием. Втащив на пологий берег вади сопящего верблюда, Тарег принюхался к воздуху. Пахло Хайбаром. Спекшейся на жаре помойкой. Гнилью. Смертью. И мокрым тряпьем.
В тусклом влажном сумраке морось казалась слизью. Она стекала каплями с дверных косяков, тревожила мутные желтые лужи. Дома щетинились жердями поверх заборов, торчали палками с плоских крыш. Ворота и калитки в серых стенах дувалов стояли наглухо закрытыми. Пробовать их открыть не хотелось – тишина вокруг явно отдавала погостом. Тихим – до поры до времени. Шлепанье шагов казалось неуместным и глупым, как пьяная песня среди могил.
– Ты видишь флаг на башне? – задрав голову, спросил Тарег Лайса.
Восседавший высоко на верблюде бедуин смигнул капли и поднял ладонь ко лбу. Темень густела стремительно.
– Я даже башни не вижу, – наконец, буркнул он.
– В цитадели есть башня. Высокая. В четыре уступа, – устало упрямился нерегиль. – На вершине шпиль. На шпиле знамя. Какое оно?
– Да никакое, о шын греха! Отштань от меня, кафир! Говорю же – ничего не видать ф такой темени! – злобно прошепелявил Лайс. – Отштань!
Оставалось лишь вздохнуть в ответ. Глубокая грязь под ногами и вправду становилась все чернее и чернее в гаснущем свете. Ноги выдирались из нее с утробным, жадным чавканьем. Зыбучая улица засасывала их в холодную жидкую жижу.
Небо раздумало моросить – с него вдруг полило. Лужи взбились крупными каплями, заплескались набегающими пузырьками.
– Мы не дойдем до городской стены! – заорал сквозь ливень Лайс.
– Хочешь ночевать среди шакалов и гул? – глотая холодный дождь, крикнул в ответ Тарег.
Языковед красноречиво дрожал в седле хадбана. То ли от страха, то ли от холода, то ли от всего вместе.
И тут они выплелись на открытое место. Дальше предместья не было – оно выгорело. Серо-фиолетовое небо легло прямо на неровный очерк черных стен и остро торчащих балок. Обугленные стропила провалились, стены раскатились камнями. Пожарище мокло под дождем, скалясь провалами ворот.
