Сторож брату своему - страница 53
Тарег молча кивнул.
– Так вот я сижу и за дочку думаю, сейид. Что мне делать? – в третий раз спросил Хумаравайх и шумно засопел.
Нерегиль покосился на собеседника. Помолчал. И наконец ответил:
– А ты Юмагас не пробовал спросить? Что она-то думает по поводу замужества?
Степняк враз просиял лицом:
– А ведь вправду, сейид! Какой ты умный, умней шамана, однако! – и азартно хлопнул себя по коленям.
И крикнул в сумерки:
– Эй, Толуй! Сходи в комнаты, позови Юмагас-ханум! Давай-давай, шевели задом, старый мерин!
– Да иду уж, иду, хан, чего глотку дерешь, – заворчали из сгущающейся темноты.
– Не бей ноги, Толуй! – насмешливо откликнулся голос девушки. – Я тут рядом гуляю!
– Паршивка, опять подслушивала, – пробормотал Джарир, хмурясь и одновременно улыбаясь.
– Вот она я, батюшка! – пропел нежный голос, и они обернулись.
На Юмагас переливалось синим атласом ханьское платье с золотыми драконами, в высокую, тоже ханьскую, прическу с валиками вплетены были надушенные розы из шелковой материи. Девушка улыбнулась и поклонилась, сложив руки в замок перед грудью:
– Живи десять тысяч лет, Повелитель!
Тарег засмеялся и сказал:
– Ну, раз ты все слышала, Юмагас, отвечай прямо и без уверток – не боишься за халифа идти?
Темные раскосые глаза на фарфоровом личике прищурились, и девушка решительно проговорила:
– Не хочу идти за толстого ашшарита, он меня на женской половине запрёт! Не хочу обычного мужа, батюшка!
– Эт я знаю, – поскреб в бритом затылке Джарир. – А за кого ж ты хочешь, дочка? За Повелителя, что ль? Так он тебя не возьмет, боюсь тя разочаровать!..
На этот раз рассмеялись все трое – правда, девушка закрывалась длинным, почти до земли свисающим ханьским рукавом.
– За халифа пойду! – вдруг серьезно сказала Юмагас, оборвав смех.
– Аждахак, – тихо напомнил Тарег. – А еще я чувствую, что против аль-Амина плетут заговор. Думаю, кто-то из приближенных его брата. Возможно, даже сам аль-Мамун.
– Рядом с тобой, Повелитель, мне нечего бояться… – как-то не очень решительно проговорила Юмагас.
Тарег помолчал.
А потом негромко сказал:
– Моя опала – не случайность. Кто-то восстанавливает аль-Амина против меня. Боюсь, вскоре этот кто-то добьется успеха. Халиф труслив и боится собственной тени. А меня он боится больше всего. Страх рождает гнев, и вскоре этот гнев на меня изольется.
– Что ты хочешь этим сказать, сейид? – нахмурился джунгар.
– Что меня очень скоро уберут от двора, Джарир. И я не смогу быть рядом с тобой, Юмагас.
Девушка сморгнула и опустила взгляд. А потом резко вскинула темные ночные глаза и проговорила:
– Что ж, в таком случае я и мои скромные способности будут единственной защитой халифа. Да и тебе, сейид, из дворца я помогу лучше, чем из юрты в степи. Я не оплошаю, Повелитель. Юмагас – дочь великих ханов и великих волшебников, не пристало ей показывать спину опасности!
– Дочка… – начал было Джарир.
Но девушка вскинула легкий синий рукав:
– Батюшка! Не ты ли учил меня: джунгары обращаются лишь в притворное бегство?
Старый полководец вздохнул и покачал головой.
– А если Юмагас победят в бою, в степи сложат песни о ее последнем бое, – твердо сказала дочь Джарира.
Отдала низкий поясной поклон, развернулась и пошла к усадьбе.
Глядя ей вслед, Тарег улыбнулся:
– Хорошая у тебя дочка, Джарир. Хотел бы я иметь такую.
Старый военачальник вдруг всхлипнул – и тут же вытер рукавом глаза:
– Приказывай, Повелитель!
– Да что тебе приказывать, Джарир. Ты и сам все знаешь.
– Эх, знаю, сейид…
– Ну, раз знаешь, Джарир, тогда сам и рассказывай. Что такого шесть лет назад ты увидел в карматской пустыне, что с тех пор, как хряк, засел на сытой должности и не ходил в военные походы?
Джунгар вздохнул.
А потом вытянулся и четко отлаял:
– Разрешите доложить, сейид?
– Разрешаю.
– В пустыне под Куфой тумен под моим командованием, имея двойное численное преимущество, атаковал силы противника, навязал ближний бой, но не сумел выполнить боевую задачу!
– Почему, Джарир?
– Во главе армии противника стояла демониха женского полу! На голове – золотая корона с рогами, в руке – копье, между ногами, чтоб они у ей отсохли, – лев величиною с корову! Сама армия состояла из тварей, лишь внешним обликом напоминающих людей! Это все, что я имею сказать, сейид!
Тарег помолчал и, наконец, выдавил:
– Рехнуться можно, Джарир. Ты еще кому-нибудь об этом рассказывал?
– Что ты, сейид! Они б меня на цепь в городской больнице посадили, как умалишенного!
– Понятно… – горько пробормотал нерегиль.
И вдруг зло выдохнул:
– Ашшариты двадцать лет мудохаются с карматами и до сих пор не поняли, что им противостоит нечисть. Боги, как я устал от человеческой дури!..
* * *
Харат, дворец наместника,
несколько дней спустя
Иса ибн Махан невозмутимо отряхнул с рукава невидимую пылинку. Изразцовые цветы на стенах – колокольчик, трилистник, снова колокольчик, сердечко – рябили и расплывались. Голова побаливала, и извивы потолочной резьбы – прожилка за прожилкой, грозди и грозди желто-зеленых соцветий – садняще путались в его старых глазах.
Самийа продолжал орать как бешеный:
– Гребаные обезьяны! Тупые к тому же! Вам нужно сидеть на пальме, жрать финики и срать оттуда, а не притворяться, что вы двуногие и разумные! Я второй месяц пытаюсь вытрясти из твоего сраного барида, о ибн Махан, хоть что-нибудь путное и получаю в ответ дерьмо, дерьмо и дерьмо!!!..
Бумажки полетели начальнику тайной стражи в лицо, запорхав над ковром. С ковра кивали единороги Авесты, и на каждой полосе трижды повторялся зигзаг, похожий на молнию. Тайный символ – аждахак. Дракон, дракон, хищный дракон. Но на ковре был дракон из сказки. А настоящий, живой дракон стоял над Исой ибн Маханом и раздувал точеные ноздри.
