Сторож брату своему - страница 70
– Уйди! Уйди, шайтан!.. Ааааа!!..
Неожиданно все закончилось.
Переводя загнанное дыхание, Мухаммад с шумом выпустил из груди воздух. И осторожно, постанывая – спину и локти больно колола трава и щебенка – приподнялся и сел. Чалмы на голове, конечно, не было. Туфли улетели тоже.
Ошеломленно поводив глазами вокруг, аль-Амин ахнул: куста акации, к которому они привязали лошадей, тоже не было. Кони сорвались и убежали во время этой… вспышки.
Безмятежно трещали цикады.
От тихого покашливания Мухаммад подпрыгнул.
И увидел Тарика – тот стоял выше по лестнице и, кривясь, потирал горло. Аль-Амин увидел, что у нерегиля с шеей, и вздрогнул. Белую кожу пересекала красная полоса – словно кто-то придавил тетивой или веревкой. Еще раз вздрогнув, Мухаммад вспомнил книгу старого астролога: Клятва нерегиля в мире второго зрения выглядит как удавка. Видно, Тарик кинулся на него, а Клятва оттащила…
– И поделом! Поделом тебе! – пискнул аль-Амин, грозясь пальцем.
Он, конечно, хотел грозно прикрикнуть – но почему-то вышло только пискнуть.
Тарик опустил руки, склонил голову к плечу и нехорошо прищурился.
– Даже не думай! – слабо вскрикнул Мухаммад.
Тут со стороны улицы донеслось длинное, низкое ржание. И стук копыт.
Волоча по земле поводья вместе с кустом, на площадь вышел Гюлькар. Следом выступила Мухаммадова рыжая.
И тут…
Где-то слева, в мертвой, забитой песком арке фасада, что-то зашуршало.
Аль-Амин оцепенел. Ему не нужно было смотреть в ту сторону – он и так знал, что это.
В чернильной тени шевелился мрак. Чешуйчато взблескивающее, холодное тело, сворачивающееся кольцами. Отзывающийся мурашками ужас полз от пяток к груди. Дыхание замирало, придавленное влажной тяжестью страха.
– Мма-мааа… – стуча зубами, выдохнул Мухаммад.
Тарик медленно-медленно повернул голову в сторону арки.
Аль-Амин тоже глянул – и увидел длинную бугристую морду.
Мысли схлынули из головы, оставив лишь последние, нерассуждающие желания. Мухаммад взвыл и на четвереньках пополз к нерегилю:
– Тарик… Тарик… спаси меня-ааа…
Судорожно обтирая лоб и уже ничего не соображая – оглянуться он уже не мог, просто не мог – аль-Амин переполз на ступеньку и теребил нерегилю рукав:
– Я больше не бу-ууду, не бу-ууду, только спаси меня, ааааа…
Холодное присутствие за спиной нарастало. Как в страшном сне, он не мог ни двинуться, ни обернуться.
Нерегиль смотрел на него сверху вниз, все так же щурясь, тяжело дыша и странно покашливая.
– Тари-ииик… прости меня-ааа… только спаси-иии…
Шорох. Еще шорох. Что-то волочилось по песку, скакали по плитам мелкие камушки.
– Хорошо. Я прощаю тебя, – выдавил нерегиль.
Шорох. Шорох.
Горло сдавило страхом. Таким, что над вымокшим от пота лбом торчком встали волосы. Ступни заледенели, его всего трясло.
Когда засвиристел вынимаемый из ножен меч, аль-Амин заорал – от неожиданности.
Тарик шагнул в сторону, клинок зеркально полыхнул в руке.
Аль-Амин обернулся, аждахак разинул пасть, и Мухаммад заорал как резаный. Столько зубов сразу он никогда не видел.
Нерегиль скользнул к змею, как хорек, тварь ударила хвостом и окуталась блескучим коконом, Тарик злобно, пронзительно закричал – как же, из-под носа забрали добычу! – и попытался сигануть вслед за змеем в блескучее облако, Мухаммад заорал с новой силой:
– Нет! Не оставляй меня здесь, во имя Милостивого!!!
Тарик повернулся, оскалился, рявкнул – и кокон вспыхнул и исчез окончательно.
Нерегиль запрокинул башку и взвыл, как гончая.
В ответ под ногами шевельнулась почва. Аль-Амин понял, что сейчас умрет.
– О Всевышний, милостивый, милосердный, дай мне пережить этот день…
Он едва сумел прохрипеть это. В голове стало быстро смеркаться.
И вдруг – дикое, пронзительное:
– Мяяяаааааа!!!.. Мяааааа!..
Кошачий вопль ворвался в слух – и следом аль-Амина затопило чувство, позднее опознанное как безграничное удивление: откуда здесь взяться котам?!
Последнее, что он увидел, показалось ему пятнистым струящимся во все стороны ковром: вереща и топорща шерсть, на него бежали сотни, тысячи оскаленных кошек.
* * *
Винная лавка в Харате, четыре дня спустя
Черный, ослепительно-черный против закатного солнца кот вышагивал по циновкам туда-сюда. Тарег сидел, прислонившись к стене, и блаженно жмурился, подставляя лицо свету.
В плоской деревянной чашке плескалась какая-то жидкость, которую нерегиль с трудом опознавал как вино. Солнце качалось в нем ярким, пускающим зайчики блюдцем. С айвана открывался не ахти какой вид – точнее, вид открывался совсем никакой – но даже зрелище подсохшего садика с вытоптанной травой совсем не смущало нерегиля.
Под хилым абрикосом на лоскутных одеялах сидела изрядно подвыпившая компания. Хохот и веселые крики заставляли оборачиваться других гостей, примостившихся на циновках в тени редколистных пальм и подсохших акаций. Предводительствовал в собрании полный краснолицый ашшарит в щегольской чалме радужных павлиньих переливов.
Еще с утра роскошный тюрбан Абу Нуваса – а это, конечно же, был он – украшала драгоценная эгретка. Но день уже клонился к вечеру – поэт успел пропить и эгретку, и большую часть серебряных дирхемов из кошелька в рукаве. В конце концов, они с друзьями срывали флажок уже во второй таверне, избавляя пронырливых ханьцев от запасов фруктовой бормотухи.
– Хлебни, Имру, – приоткрыв один глаз, посоветовал Тарег джинну.
– Премного благодарен! – злобно мявкнул тот. – Сами пейте свой шмурдяк!..
