Орел и Дракон - страница 69
Рери глянул: на странице был изображен человек, даже не поймешь сразу, мужчина или женщина – гладкое безбородое лицо, длинные волосы рассыпаны по плечам, одежда длинная, в каких-то складках, ноги босые. Ничего особенно во внешности христианского бога не было, но смотрелось здорово: яркие краски, сложно переплетенные линии узоров сверху и снизу, а позади фигуры какая-то стена из кирпичей… Какие-то листики и веточки наверху и по бокам…
– Или вот, посмотри, – Хериберт перевернул еще несколько страниц. – Вот перед тобой смысл христианства, ибо оно – источник вечной жизни, к которому стремятся жаждущие истины. Спастись же можно через святое крещение.
На странице было нарисовано что-то вроде башни, в которой Рери едва ли опознал бы источник, а толпились возле башни разные животные – какие-то большие птицы с разноцветными хвостами, а среди них затесался почему-то олень.
– Так это все что – для зверья, что ли? – Рери поднял брови. – Стой, чего вы меня путаете? Мы о чем вообще говорили? Я хотел, чтобы ты поклялась, – он поднял глаза на графиню.
– Я клянусь, – та вздохнула и положила руку на книгу. – Пусть будет мне свидетелем всемогущий Бог – я не хочу обмануть тебя, Рейрик, и сделаю все так, как обещала. Но и ты поклянись, что вернешь мне сына и не причинишь вреда мне, моей семье и там, кто находится под моим покровительством.
– Клянусь Золотым Драконом! – сказал Рери. – Тем ожерельем, которое ты видела. И как тебе дорога эта вещь, – он кивнул на книгу, – так мне дорог Золотой Дракон, в котором для меня заключена судьба и удача нашего рода, благословение наших богов. Его здесь сейчас нет, но я так же хочу его вернуть, как… – он показал на Хериберта, – как вот этот чудак хочет попасть к своему богу!
– Когда будешь разговаривать со свеями, ни в коем случае ни единым словом не упоминай о нас, – предупредил Рери монаха, когда они шли обратно к усадьбе. – И о норвежцах тоже. Ингви не знает, откуда ты там, ты для него – еще один франкский монах, да и все. Если спросят, скажи, что ты сам из Амьена, из людей графини.
– Я постараюсь не осквернять уста свои ложью, но если меня спросят, могу назваться слугой епископа Лиутгарда – это ведь не будет большим отклонением от истины.
– Да хоть как! Главное, чтобы они не знали о нашем войске и о том, что мы с Харальдом – сыновья Хальвдана Ютландского. Если ты проболтаешься, то сыну графини конец.
– Я все понимаю, Хрёрек, – мягко заверил Хериберт.
– То-то же, – проворчал Рери, подавляя шевелящееся в глубине души странное чувство тревоги.
Как этот сумасшедший чудак пойдет, почти один, к Ингви и его людям? Мало ли что им в голову взбредет? Вон, говорят, прежний конюший графини, ездивший к Ингви с предложениями выкупа, на второй раз не вернулся – и никто не узнал, что с ним стало. Может, Ингви решил убивать всех франков без разбора? А этот чудак с выбритой макушкой ведь ни постоять за себя не сможет, ни даже умереть с честью – сложит ручки и склонит голову… Но делать было нечего, и Рери прогнал ненужные мысли. Когда-нибудь ведь каждому придется умереть, а Хериберт, что ни говори, готов сам выбрать срок и способ своей смерти. А этим отличались самые достойные герои древности, как ни глупо было равнять с ними чудаковатого франка в нелепой одежде и с дергающейся головой.
Прочие вожди, выслушав рассказ Рери о его беседе с графиней, этот замысел одобрили.
– Теперь верю, что к тебе во сне приходил Один, – улыбнулся Вемунд. – Эта мысль как раз в его вкусе!
– Оно да! – Оттар понимающе кивнул. – Как они все упьются там, а мы нападем ночью, когда они будут все лежать пьяные, или утром – пусть уж возьмут оружие в руки, но с похмелья они не много навоюют! А вина на всех хватит?
– На полторы тысячи человек – едва ли, это сколько же надо? Целое озеро. Но чтобы хватило хотя бы на вождей – думаю, графиня наберет. Епископ обещал ей помочь.
– Ну, если епископ обещал помочь, тогда все в порядке! – успокоился Оттар, и все вокруг усмехнулись.
– А уж упьются они знатно! – сказал Орм. – И повод у них достойный найдется! Я бы тоже всю ночь пил, если бы мне кто-то пообещал тысячу фунтов серебра!
– А ты сумеешь убедительно наврать про тысячу фунтов? – с сомнением спросил Вемунд у Хериберта. – Не знаю, поверил бы я, если бы мне кто-нибудь пообещал такую кучу серебра!
Теперь уже все знали, что такое франкский фунт серебром, и могли представить размер обещанного богатства. И размер этот был таков, что не вмещался в воображение. Это же серебро на вес четырех здоровых мужиков в полном вооружении!
– Я постараюсь, – вздохнул монах, понимавший, что осквернить уста ложью все-таки придется. – Надеюсь, епископ Лиутгард отпустит мне этот грех.
Графиня и епископ разослали людей по округе, собирая по деревням и монастырям уцелевшие запасы вина. На это требовалось время. Войску не терпелось двигаться дальше, а вожди целые дни проводили в разговорах о том, как придется действовать под Сен-Кантеном. На совет призвали и графа Гербальда – точнее, это он, освобожденный и вновь водворившийся в свой амьенский дом, пригласил бывших врагов и нынешних союзников к себе. Как человек, хорошо знающий местность и условия, в которых придется действовать, он был неоценимым помощником.
Довольно значительное расстояние между Амьеном и Сен-Кантеном, однако же, не было непреодолимо, тем более что графиня Гизела, полная непреходящей тревоги за сына, старалась не упускать войско викингов из вида и щедро платила за сведения о нем. Поэтому было известно, что за время пребывания в графстве Вермандуа норманны разорили городки Гам и Сен-Симон, находящиеся поблизости от Сен-Кантена, заняли Верманд – каструм, где издавна жили графы Вермандуа, а также сам монастырь Сен-Кантен, находящийся в паре миль от города, которому дал имя. Большой, почитаемый и богатый, монастырь считался как бы приложением к графству, и уже два прежних графа Вермандуа – Гунтард и Гуго – заканчивали жизнь в должности аббата Сен-Кантена. В этом-то монастыре, покинутом уцелевшими монахами – теми, кто не был убит в сражении и не захвачен в плен – расположился сам король норманнов, как его тут называли. Тот самый, что носил огромное золотое ожерелье, по мнению франков, более пригодное для языческого идола, чем для живого человека. За крепкими монастырскими стенами и воротами, починенными и подновленными после погрома, норманны хранили захваченные богатства. И даже франки, которым полагалось скорее сожалеть об этих грабежах, менялись в лице, перечисляя сокровища, которые норманны должны были взять в городах и обителях, попадавшихся на их пути. Чего стоит один алтарь главной церкви самого Сен-Кантена, с четырех сторон обложенный плитами, литыми из серебра, с изображениями библейских событий!
