Орел и Дракон - страница 91
Все улеглись, огни погасли. С пола уже доносилось сопение и похрапывание спящих, но Теодрада никак не могла заснуть. Непривычно роскошное ложе, а к тому же близость мужчины – положение, которое она давно уже считала для себя впредь невозможным, – беспокоили ее, тревожили, не давали расслабиться. Хильдемар рядом с ней тоже не спал – все время ворочался, вздыхал, иногда приподнимался и смотрел на нее, как она замечала сквозь полуопущенные ресницы.
Вдруг она почувствовала, как его рука в темноте коснулась ее талии, потом легла на грудь. Теодрада вздрогнула и отшатнулась, но сильные руки решительно обхватили ее, притянули назад, положили на спину и притиснули к перине. Хильдемар молча склонился над ней, поцеловал в шею и попытался найти в темноте ее губы, но Теодрада, невольно ахнув от возмущения, забилась, пытаясь освободиться.
– Как вы смеете? – шепотом воскликнула она, пытаясь отстраниться. – Вы сошли с ума! Опомнитесь, виконт! Как вы можете! Я – уже почти монахиня…
– Неправда! – горячо шепнул он, не выпуская ее из рук и продолжая поглаживать по груди. Теодрада решительно отрывала его руки от своего тела, но он не сдавался и снова тянулся к ней. – Вы не монахиня. Вы еще не принесли обетов, вы свободны делать то, что хотите.
– Но я вовсе не хочу… Не хочу того, чего хотите вы! Отпустите меня немедленно! Или я закричу!
– Мои люди не проснутся, а хозяева только порадуются, что их гости пытаются как можно скорее обзавестись новым наследником, – он усмехнулся в темноте, прижимаясь к ней всем телом. – Теодрада, выслушайте меня. Я полюбил вас пять лет назад, когда впервые вас увидел, и с тех пор эта любовь жила в моем сердце. Я женился на девушке, которая отчасти напоминала мне вас, когда подумал, что вы потеряны для меня навсегда. Потому я сразу узнал вас – вы почти не изменились. А я сохранил в памяти ваш образ, как драгоценнейшую жемчужину моей души.
– Прекратите! Мне не к лицу слушать такие речи. Я выбрала свой путь и не сойду с него.
– Но я не уверен, что Господь хочет того же, что и вы. Подумайте – ваш муж умер, и моя жена умерла, а обстоятельства снова свели нас вместе. Я готов отдать за вас жизнь, но лучше прикажите мне посвятить мою жизнь вам. Я богат, знатен, молод и здоров, я сделаю вас счастливой. Я знаю, ваш муж годился вам в отцы, и едва ли вы с ним узнали, что такое любовь. Я знаю, вы выполняли свой долг, как подобает женщине вашего происхождения, но вы не были счастливы. Не торопитесь уходить от мира, не испытав того, что он может вам дать. Станьте моей женой, и я сделаю вас счастливой. А если нет, то через год или два не буду препятствовать вашему желанию и вы сможете уйти в любой из монастырей. Но сначала позвольте мне попытаться сделать вас счастливой на земле, а небесное счастье никуда от вас не денется, Господь умеет ждать. А я больше не могу ждать, не могу терпеть, видя вас так близко. Позвольте мне показать вам блаженство любви, и вы увидите, что сами не захотите расстаться со мной, никогда!
Пока он говорил, Теодрада лежала неподвижно, одним ухом слушая его и лихорадочно соображая, что делать. Согласившись назваться его женой, она сама себя загнала в ловушку. Теперь хоть обкричись: хозяева не станут вмешиваться в дела гостя и его жены. А чем ей помогут две монахини? Добрые сестры из Святой Троицы превратились в нежеланных свидетелей. Как она сможет вернуться в монастырь, если все там узнают, что, едва выбравшись за его стены, она предалась блуду с чужим мужчиной, в то время как должна была думать только том, что ей поручено? Какой позор – для нее, женщины королевской крови, вдовы, послушницы! Лучше смерть под норманнскими клинками.
Чувствуя, что она расслабилась, Хильдемар тоже несколько ослабил хватку и положил ладонь ей на грудь, надеясь, что пробудившееся в молодой женщине влечение заставит ее покориться. А она неожиданно отпрянула к краю кровати и спрыгнула, путаясь в пологе и одеяле. Под ноги ей немедленно попалось какое-то спящее тело, она перескочила через него и метнулась в угол, где спали монахини.
– Вы не посмеете подвергнуть насилию женщину королевской крови, – задыхаясь, произнесла она, вполголоса, невольно стараясь не разбудить людей и избежать огласки. – Вам не простят этого ни епископ Рейнульф, ни мои родные, ни сам король. Сам Господь покарает вас, если вы задумали такое зло в отношении его служанки.
– Никого из них здесь нет, – Хильдемар тоже спрыгнул с кровати и шагнул к ней. – А когда ваши родные и даже король узнают, что вы уже были моей и даже, возможно, зачали моего ребенка, они сами предпочтут обвенчать нас как можно скорее. Вы не дочь императора Карла, которым было позволено рожать от придворных и оставаться коронованными голубками, чистыми, как едва распустившийся цветок. Вы сами не знаете, от чего бежите. Стены монастыря в наше время не защита – вы не думали, что стало с прочими сестрами в Святой Троице, когда туда ворвались норманны? Вам рассказать? Вам рассказать, что с вами стало бы, останься вы там и даже прими уже постриг? Поверьте, это в двадцать раз хуже, чем то, что вам предлагаю я. Вас ждала бы участь гораздо более позорная и мучительная, и ни епископ Рейнульф, ни родные, ни король вас не защитили бы, как не защитили они ваших сестер. Я там был после захвата города и все видел. А я сумею защитить свою жену. В этом не сомневайтесь. Со мной вы сохраните жизнь, честь и добродетель гораздо вернее, чем в любом монастыре. Я обеспечу вам жизнь, для которой вы рождены.
– Я не имею права распоряжаться собой! Мою судьбу решают только Бог и король!
