Проклятый - страница 91
«И хорошо. Куда мне уходить?»
Он сел на пол, привалившись к холодной стене. Закрыл глаза. Ни злости, ни обиды – лишь усталость да радость оттого, что не сделал непоправимого. Не убил Эриана в угоду отцу, как убил уже Гариона, как убил бы еще многих, не останови его кто-то, чья воля тверже воли Амона Сильнейшего. Случайность? Но кому, если не Кару знать, как направляемы случайности! С рождения и до сих пор все, что случалось с ним, было волей отца. Теперь, впервые, он столкнулся с иной волей. Аггары сказали бы: это Бог. Их Голоса учат, что есть много темных богов и лишь один – Светлый. Но если так, этому Светлому Богу молятся не только Дингхор и Тэрлах. Верховный жрец тоже. И не именем ли этого Бога истреблен целый народ Владеющих Силой? Нет, усмехнулся в темноте Кар. Лучше он будет верить в случайность.
«Ты предал меня», – шепнула тьма.
«Ты обманул меня», – ответил Кар.
«Ты умрешь».
«Знаю. Думаешь, я боюсь?»
«Я найду тебя, – беззвучно сказал отец. – Воскрешу. И убью снова. И снова. Я буду убивать тебя вечно».
«В самом деле? А когда же ты будешь возвращать Империю? Строить новые великие планы? Скажи, Сильнейший. Или я вправду был твоей единственной надеждой?»
«Империя будет моей, – произнес Сильнейший, и слова его прозвучали клятвой. – Я позабочусь, чтобы все, кого ты любишь, умерли в муках. Прощай, сын дикарки. Ты изначально годился лишь на кровь. До встречи после твоей смерти».
– Прощай, – сказал Кар.
Он хотел бы еще поспорить с тьмой. Или заглянуть в удивленные, непонимающие глаза Эриана. Схватиться в одиночку с сотней дворцовых стражников. Что угодно, лишь бы не слышать тонкого, отчаянного плача грифона.
Кар просил и умолял, даже приказывал – все зря. Ветер отказался улетать. На следующий день, когда блестящие парадными доспехами стражники вывели Кара на площадь для суда, грифон был там. Кружил, раскинув золотые крылья, чуть различимый штрих в синей пропасти небес. Слишком высоко для людских глаз и стрел, слишком близко для Кара. Впервые в жизни он применил Силу к своему грифону: только так можно было удержать Ветра, не дать ему обрушиться на площадь, сея хаос, в дикой ярости, ведомой одним лишь грифонам. Не дать спасти его, Кара.
«Нет, Ветер, – снова сказал он, глядя, как спешивается у помоста император в белой мантии, надеваемой лишь по случаю суда, как тянется от дверей храма вереница жрецов, как растет восторженная толпа зевак. – Нет!»
«Почему?!!» – ярость, гнев, сводящее с ума отчаяние. Люди не умеют чувствовать так остро.
«Я не хочу».
«Я хочу!!! – грифон нырнул вниз. Жалобно вскрикнул, ударившись о невидимую преграду. Со стоном выровнял полет. – Почему?!»
Порвать веревки, раскидать воинов, воспламенить землю под ногами жрецов – дело одной минуты. Проще – снять запрет, и с неба камнем упадет грифон. Мгновение, и Кар на свободе, в надежных когтях Ветра, хохочет над глупцами, вздумавшими судить мага. Стиснув зубы и тщетно пытаясь сморгнуть пот, Кар подкрепил запрет новой порцией Силы. «Я не хочу».
Он едва не утратил волю, когда женщина в черной одежде пала к ногам императора. Эриан, уже собравшийся взойти на помост, остановился. Склонившись, поднял ее. Мысль Кара метнулась к ним сквозь густой от людских чувств воздух.
– Эриан… – задыхаясь, как умирающая, прошептала дама Истрия. – Смилуйся…
Тихо, так что не услышал никто, кроме нее и Кара, император ответил:
– Доверься мне.
И быстро взошел на белую сторону помоста.
Истрия пошатнулась. Ее полные слез глаза поймали взгляд Кара. Две линии стражи, между них вереница жрецов, пестрые наряды придворных, знакомых и незнакомых – Кар не видел никого. Мать постарела. Некогда полная телом, она словно высохла, на лбу и под глазами пролегли морщины. Черная накидка на плечах делала ее лицо совсем бледным. Волосы, наполовину прикрытые скорбным черным чепцом, казались серыми. «Я люблю тебя», – Кар знал, что мать не услышит, что, подобно всем дикарям, она глуха и слепа к мыслям других. Но, бережно коснувшись ее разума, он вдохнул туда спокойствие – так много, как решился.
– Я люблю тебя, мама, – прошептал он, и ее губы шевельнулись в ответ.
Верховный жрец занял место на алой стороне помоста. Согласно закону, между императором и жрецом, между правосудием и гневом Божьим, встал защитник. Две части, белая и красная, составляли его мантию. Так в Империи судят членов императорского дома.
По знаку распорядителя суда запели рога. Шум голосов стих, все взгляды обратились к помосту.
– Кто смеет обвинить брата-принца Империи? – подняв руку, вопросил Эриан.
– Обвиняет Бог, – раздался голос жреца.
– Чьими устами говорит Бог? – спросил Эриан.
– Я стою между Богом и Империей, чтобы изрекать его волю и хранить закон, – ответил жрец. – Моими устами говорит Бог.
– В чем ты обвиняешь брата-принца Империи?
– В убийстве его величества императора Атуана, в намерениях убить его величество императора Эриана, в домогательствах имперского престола и в колдовстве.
– Какого наказания требуешь ты для брата-принца?
– Смертной казни.
Эриан кивнул защитнику. Тот выступил вперед. Кар с безразличием отметил страх и неприязнь тщедушного чиновника, вынужденного защищать колдуна.
– Ваше величество, ваша святость, – с хрипотцой начал тот. – Осудить члена императорской семьи можно лишь при наличии ясных и неопровержимых доказательств. Таков закон Империи, закон Бога. И согласно закону я спрашиваю: кто может подтвердить виновность брата-принца? Ибо, если таких не найдется, должно вам признать его невиновным.
