По ту сторону - страница 42

– Док, ради бога, вопросы потом. Придерживайте его.

Удивительно, но Тревер подчинился.

Я прежде сама коникотомию не делала, но несколько раз ассистировала. Теперь пригодилось.

Так, нащупываем дугу персневидного хряща и нижний край щитовидного, острие ножа ставим по средней линии шеи режущей стороной кверху, одним движением вкалываем нож и делаем разрез…

Док, слава богу, не вмешивался, только сопел и что-то бормотал под нос.

Ранорасширителя у меня не было, но имелись два подходящих крючка (я их тоже заранее обработала спиртом). Ввела крючки в разрез, раздвинув края.

– Док, подержите.

Тревер удерживал крючок справа, а я ввела соломинку, которую вытащила из тюфяка и тоже сунула в спирт – замену трахеотомической трубки.

Парень опять смог дышать нормально.

Закончив операцию, я сказала горе-хирургу:

– Спасибо, что помогли, док.

Тревер смотрел, как баран на новые ворота. Я пояснила:

– У больного был острый стеноз. Без хирургического вмешательства он бы умер.

– Острый что?

– Стеноз. Сужение, по-гречески. Из-за травмы у парня развилась опухоль, которая сдавила гортань.

Тревер стоял, глупо моргая.

«Получил, знаток латыни?», – подколола я его мысленно.

– Где вы этому научились? – ошалело спросил док.

– В Московии, – ответила я устало.

Получив хороший урок, Тревер, тем не менее, не торопился признать моё превосходство в медицине.

Для начала он поручил делать перевязки. Отныне это становилось моей обязанностью. Кроме того, я должна готовить лекарственные снадобья и ухаживать за тяжелораненными (их было двое), то есть выполнять обязанности и сестры и санитарки. Тревер, фактически, спихнул на меня всю работу.

Тяжёлый, на самом деле, труд. В тесном кубрике стоял густой запах крови и мочи. Больные всё время стонали, плакали или ругались, досаждали просьбами: одни хотели, чтобы им почитали Библию, другие требовали выпивки. Случалось, приставали, распускали руки (им стало известно, что я женщина, да ещё пленная с пиратского корабля). Порок и благочестие смешались тут самым причудливым образом.

– Помолитесь за меня, дорогая сестра, – просил молодой парнишка, совсем ещё мальчик. Он тяжело умирал: прострелен живот. Я ничем не могла помочь.

– Хорошо, – обещала я, стараясь утешить несчастного.

– Иди ко мне, милашка! – слышалось с другого конца каморки. – Я тебя приголублю.

– Пошёл ты! – отвечала я по-русски, и добавляла непечатно.

– Гы-гы-гы, – ржали легкораненые, не понимая слов. Их мой гнев забавлял.

Офицеры сюда не заглядывали, отчего дисциплина сильно «хромала». Пожаловаться на хамские выходки я не могла. Будучи фактически бесправной, вынуждена терпеть, стиснув зубы, или огрызаться, давая «ловеласам» повод для веселья.

Мистер Тревер в обращении со мной использовал старый как мир принцип: я начальник – ты дурак. Не упускал случая поехидничать над «недоучкой из варварской страны», выпячивал свою «учёность», сыпал латынью. Надутый индюк. Посмотрела б я, попади он к нам в «хирургию». Максимум, что ему доверили бы – горшки выносить.

Но действительность такова, что подавать больным «утку» приходится мне.

2

В Северном море штормило. Дувший с ночи крепкий норд-ост к утру перешёл в очень крепкий, а тот разгулялся до шторма. Нас основательно потрепало, но причин для беспокойства как будто не было, тем более что к полудню ветер стал стихать. Но, как оказалось, ненадолго. За каких-нибудь полчаса шторм набрал прежнюю силу.

Обоим кораблям грозила серьёзная опасность: ветер гнал их к острову Гельголанд, северный берег которого – непрерывная цепь отвесных утёсов. Я уже имела возможность полюбоваться ими, когда «Единорог» из Антверпена шёл к Датским проливам. Запомнились отвесно падающие в море красноватые скалы и одиноко торчащая «башня» – глыба до полусотни метров высотой. Моряки зовут её «Длинной Анной». Очень эффектное зрелище, но для корабля верная гибель – шваркнет о скалы, разобьёт, как пустой орех.

Сначала я сидела в «лазарете», занималась больными. Они, осознавая опасность, притихли, старались не гневить Бога. Раненый в живот парнишка умер этой ночью, но заниматься им – спускать тело в море – не время. Его завернули в парусину, как в саван, и оставили на месте.

В обед, когда буря стала чуть стихать, кто-то из матросов принёс раненым поесть. Я, воспользовавшись перерывом, вышла из кубрика и больше не стала туда возвращаться. Поднялась на палубу.

Сразу увидела капитана. Он стоял на мостике, рядом с рулевым. Тот что-то говорил, указывал рукой прямо по курсу. Там над волнами темной громадой вставал скальный массив.

Я обратила внимание: у нас все паруса убраны, корабль идёт под одними снастями. Слева по курсу примерно в трёх кабельтовых виднелась качающаяся на волнах «Сирена». Тоже с убранными парусами.

Ветер налетал порывами, свежел, вновь набирал силу. Скалы медленно, но верно приближались.

Капитан прокричал команду ставить марселя и кливер. Для «Сирены» подняли сигнал «делай как я». Это было очень опасно (даже я понимала), но без парусов корабль становился игрушкой ветра и волн.

Шторм опять разыгрался не на шутку. Ветер сбивал с ног. Чтобы не свалиться, пришлось крепко ухватиться за снасти. Но я не и думала уходить с палубы. Всё поглядывала на капитана Хоума, не сознаваясь себе, что любуюсь этим молодым красивым мужчиной.

Чем-то он напоминал актёра Виталия Соломина – рыжеватый, с открытым добрым лицом. Носил усики и бородку, которые его не старили, скорее подчёркивали молодость – лет двадцать пять, не больше. Мой ровесник.