Перемещенный - страница 79

Оделись красиво, словно на праздник. Степан вырядился в карамельного цвета костюм, принадлежавший ранее покойному отцу Нюры, а теперь вот по наследству, можно сказать, перекочевавший к нему в бессрочное пользование. Пиджак едва заметно жал: самую малость, в подмышках. Особую же тревогу внушали Степану брюки. Те были откровенно узки и едва ли не трещали по швам, когда он, покраснев от натуги, застегнул-таки их на все пуговицы и сделал несколько пробных шагов по комнате.

— Маловат, — с неудовольствием вынуждена была признать Нюра. — Но тебе очень идет.

— Думаешь? — он с опаской присел на краешек стула и был немало удивлен: брюки выдержали испытание с честью. — Далеко до города?

— Не очень. Семь — восемь часов хода при условии, если лошади свежие. А там мы тебе, первым делом, что-нибудь из одежды обязательно прикупим. И обуви, — Нюра с нескрываемым осуждением глянула на ноги Степана, обутые в классические черные лакированные туфли.

Уж они-то как раз были впору, да и новые практически.

— Туфли-то чем тебе не угодили?

— Старье. У нас в таких не ходят уже давно.

— А в каких ходят?

— Увидишь, — расплывчато пояснила Нюра и поспешила к зеркалу, поправляя на ходу прическу.

Хороша… Глядя на фигурку жены, выгодно подчеркнутую бирюзового цвета платьем, Степан не смог удержаться от восторженного вздоха. Нюра поняла его воздыхания несколько иначе: заторопилась, сунула в руки Степана брезентовую суму, доверху набитую запасами снеди и воды и быстроногой ланью метнулась за дверь.

— Стой, ты куда? — он нагнал любимую у самой калитки, пошел с ней вровень, соизмеряя шаг.

— Бондаренки в город всем семейством сегодня направляются, вот к ним и пристроимся.

— А возьмут?

— Куда денутся? Односельчане ведь, как ни крути. У вас не так?

— Так, наверно, — Степан задумался, вспоминая. Прошлое казалось таким далеким, словно подернутым серой дымкой. — А вообще транспорт постоянный из деревни ходит?

— Из деревни нет. А вот от лагеря да, ходит. Раз в сутки, по трем направлениям: Оберсвальде, Звенигород, Сумы. А оттуда уже куда угодно можно добраться, хоть до самого Петрограда кати.

Бондаренки, средних лет супружеская чета с целой оравой галдящей ребятни, встретили гостей вполне радушно. Нашлось для них и место на возу — громоздком шестиколесном сооружении с невысокими наборными бортами. Четверка коней была уже запряжена. Все, как один, игреневой масти, белогривые, в яблоках, они нетерпеливо взрыхляли копытами землю. Степан помог перенести хозяину многочисленные тюки с поклажей, уложить их на дно телеги и лишь затем занял свое законное место — рядом с возницей. Нюра же примостилась около жены Бондаренко, и они тотчас же принялись оживленно судачить о чем-то своем, женском, зачастую дополняя слова энергичными жестами.

— Ну что, тронули? — ребятня восторженно заорала, когда Бондаренко-старший свистнул хлыстом, и лошади резвой рысью рванули с места. — Ннно, родимые!

Телега лихо неслась по кривой деревенской улочке, и Степан с замиранием сердца то и дело посматривал назад: не выпадет ли кто из юных пассажиров на особо крутом повороте, удержится ли за ходором ходящие, с виду такие ненадежные деревянные борта. К счастью, все его треволнения оказались тщетны — ребятня явно ездила не впервой. Даже самая младшенькая, белоголовая малышка лет семи от роду, и та, цепко вцепившись одной ручонкой за подол мамкиного платья, другой — за Нюрину коленку, с восторгом повизгивала, явно испытывая наслаждение от их бешенной скачки.

Наконец, деревенька кончилась и возница поневоле вынужден был сбавить скорость. Дорога была явно не чета той, по которой они только что ехали. Степан давно заприметил одну забавную особенность: стоило лишь пересечь границы любого населенного пункта Советской Империи Рейха, как дорога превращалась в нечто невообразимое, воспетое народным фольклором с Бог знает каких времен еще на его исторической Родине. Именовалось это диво дивное одним-единственным словосочетанием: русская дорога. Именно благодаря ей, по мнению многочисленных экспертов, и были изобретены маты.

— Ах ты ж, чтоб тебя перевернуло и шлепнуло башкою да о ржавую кадушку!

— Это вы о ком?

— Что? — Бондаренко повернул к нему свое одутловатое лицо с узкими бойницами глазок, и на Степана пахнуло таким ядреным сивушечным перегаром, что на глаза его невольно навернулись непрошенные слезы. — Да о старосте нашем, Людвиге свет Анатольевиче, мир его будущему праху! Это ж сколько раз на собрании говорилось: подай в волость заявку на ремонт дороги!

— И что, подал? — губы Степана раздвинулись в широкой улыбке.

— Да какое там! Пропойца поганый, только в гаштете и умеет квасить!

— Так ведь с тобой же, иродом, и квасит! — вклинилась в разговор жена Бондаренко: высокая, чуть полноватая женщина с усталыми глазами.

Они с Нюрой, оказывается, уже какое-то время не без интереса прислушивались к диалогу мужчин.

— А ты не влазила бы в чужие разговоры, котомка подержанная! — не остался в долгу Бондаренко-старший и злобно заелозил на месте.

Степан же едва сдерживался, чтобы не расхохотаться во весь голос. Надо же, стоило очутиться за тридевять земель от родной планеты для того лишь, чтобы услыхать подобную перепалку!

Дорога тем временем стала чуть шире и зазмеилась по лесу, обминая стороной поросший лиственницами холм.

— Паплюев холм, — со значением произнесла Нюра и все, включая малых детей, торжественно склонили головы и замерли, не произнося ни слова.