Тайны Звенящих холмов - страница 71
Стреблян Просуни, Дорогобужа, Буйце, Меженца, Старослава, Изяславья, бурундеев с их вирником Швибой, челядинов и воев Стовова положили всех вместе, но каждого со своими родовыми стягами, внутри редкого и невысокого тына в виде ладьи. Туда положили и боевых коней, и все оружие, и ещё много оружия, добытого в сече. Положили еды и питья, сколько могли, украсили их, чтоб предстали они перед богами достойно. Бабы пели, плакали, плели венки и косы из увядших цветов, и многие из них по своему желанию ушли за мужчинами. И многие рабы ушли за ними. Говорят, что, когда занялся огонь, глаза Перуна в Дорогобуже сделались мокрыми, а кровь приношений у его ног запеклась. Костёр горел две ночи, и я сам видел, как иногда вставали воины из огня, поднимая оружие, будто крича нам что-то. А все пели. И Претич, и Оря, и Стовов со своим варягом были там. И там Претич с Орей клялись в вечном мире, порешив, что Оря сядет в Дорогобуже, а Претич с братьями поставит град на Стоходе у Лисьего брода. Стовову было решено отдать богатую виру и идти с ним следующим берзозолем на Полтеск, против Ятвяги, а Стовов сказал, что, имея такой союз и если стребляне замирят его с Водополком Тёмным, то он после погрома Ятвяги сможет идти на Царьград. Он отпустил бурундеина Кудина и Мечека, пришедшего с всадниками, с этим словом и богатыми дарами Водополку, обещая не позднее просинца выступить против дедичей. Не знаю, правда это или нет. Стовов хитрый. Теперь его Часлав останется княжить в Стовграде. – Стреблянин ткнул пальцем себе за спину, туда, где за частоколом визжал поросенок, тявкали собаки и тюкали топоры. – Город обстраивают. Все на нашей землице и у нашей реки. От него любого зла ждать можно, особенно когда бурундеи ушли к себе в Игочев. Я помню, когда ещё старейшиной был волх Отчич, Стовов пришёл к Каменной Ладоге со своими черемисами и осадил её. Потом обещал мир тамошнему старейшине и дары. А когда тот, поверив, отрыл проход, то порезал и полонил всех воев. А волха закопал живьём.
– Да нет, Прашник. Гляди, он отпускает своих варягов, – озадаченно сказал Хилок, указывая на ладью, просевшую под тяжестью добычи; варяги заметно торопились, недовольно стряхивая снег с бород, озадаченно трогая ладонями воду. – Они не останутся зимовать у нас. Они уйдут в Лапландию.
– Все они инородцы, все себе на уме. Своих-то они в общем костре не погребли. Отправили на горящих плотах вниз по Вожне, вслед за исклёванными вороньём швабами. – Прашник презрительно повёл плечами. – Люди не рыбы. Их прах должен покоиться в земле, а не в воде.
– Вчера один из них выведывал, не знаю ли я, где двое варягов, что пришли с Рагдаем. Я слышал, эти двое украли у конунга золото. – Мечтательно закатив глаза, Хилок почесал подбородок, засеянный только только начавшей расти бородой. – У них, наверное, много золота. Можно было б выкупить любую невесту хоть в Просуни, хоть в Изяславье породниться со старейшинами. А то и собрать свою дружину. Клянусь Матерью-Рысью, если Оря не уменьшит мне закуп для свободы, сбегу в Лапландию, к варягам.
– Не нужно было коня у Столпника красть. Вот и не было б закупа. А теперь вот плати виру. Десятую от гривны. Всё по правде. Тебе ещё сколько?
– Ещё год отрабатывать. Жалко, к сече не поспел. Продал бы какой-нибудь меч и отдал виру, – вздохнул Хилок и поднялся. – Ну что, пойдём? Гаша, наверное, заждалась уж. Да и окрошка простыла.
Стребляне побрели к воротной башне, щурясь на припекающее солнце, предобеденно урча животами и оглядываясь на берег и ладью, где среди варягов возникла странная суматоха.
– Воры. Все они воры, клянусь Матерью-Рысью, – сказал Прашник, пройдя меж распахнутых воротин и шарахаясь в сторону, уступая дорогу трём дружинникам Стовова, проскакавшим так, будто двоих стреблян не существовало вовсе.
Стовград был полон людом, дымил многочисленными кострами, перекликался, пел, отсыпался в шалашах, стелил еловые крыши над свежими срубами.
Стребляне и черемисы хоть и сидели подчас спина к спине у костровищ, но держались подчёркнуто раздельно.
Когда Хилок и Прашник, окликнутые кем-то из родни, остановились у одного из шалашей, из гостевой избы появился Рагдай в сопровождении Искусеви и Крепа. За ним вышел сыто икающий Семик и Ацур.
Семик довольно оглядел двор, заложив руки за голову, сладко потянулся:
– И чего тебе, Рагдай, тут не сидится? Зачем идёшь на зиму глядя в этот Царьград? Клянусь Даждьбогом, не понимаю. Князь к тебе дружен. Желает доверить пестование Часлава. Учение его.
Да куда ты пойдёшь, через семик-другой Вожна может стать подо льдом.
– Ничего, в нижнем течении дует степняк. Проскочим до ледостава, – ответил Рагдай, явно чем-то озабоченный; он был все ещё бледен, а правая рука держалась тесьмой на уровне груди, хотя глаза, как прежде, были пронзительно сини и тверды. – Куда это Гуттбранн подевался?
– Он, наверное, с дружиной. Готовит ладью к походу, – водя языком за щекой и оттого неимоверно коверкая слова, сказал Ацур.
– Нет, он взял шестерых своих воев и пошёл к Крапу, в сторону кургана, – отрицательно замотал головой Искусеви, ловя на себе недобрый прищур Семика. – Они могут внезапно напасть на Вишену и Эйнара, которые там скрываются до отхода Гуттбранна.
– Кто-то видел их в лесу и донёс Гуттбранну. Что вы знаете про это? – Рагдай развернулся к Ацуру и Семику, неожиданно смутившимся под его пристальным взором. – Вы оба знали, где пережидали эти два варяга. И Стовов знал. Где он?
– Князь спит после трапезы, – ответил Семик. – И он повелел никуда тебя не пускать. Если ты вздумаешь сейчас пойти к Журчащему Крапу, мы удержим тебя силой.
