Кладезь бездны - страница 109
Кот вздыбил шерсть и злобно рявкнул:
– Смотрите, какой умный! Спрашивай!
– Где наврал, тонкохвостый?
Джинн опустил загривок, вздохнул и посмотрел на Джунайда:
– Ну что, Кассим. Прямой вопрос. Ты меня просил помочь – я помог. Но это прямой вопрос. Извини.
– Ничего не поделаешь. Отвечай, Имруулькайс, – сухо отозвался шейх.
– Я соврал насчет того, что Полдореа нельзя вытащить.
– Ух ты! – выдохнул аль-Мамун. – Джунайд, а ты зачем мне врал?
– Я не врал, – с какой-то бесконечной усталостью отозвался суфий. – Я тебя берег, о мой халиф. Тарега… можно вывести к свету. В теории. Но сейчас вокруг него – ночь, а оттуда мало кто возвращается. Я полагаю, что путешествие не принесет тебе блага. Ты можешь остаться там навсегда.
– Там – это где?
– Я уже сказал, – сказал Джунайд. – И не буду повторять вновь, чтобы не искушать тебя, о мой халиф. Я не хочу держать ответ на Последнем суде за то, что своими руками направил халифа аш-Шарийа к гибели.
– А за то, что отправил нерегиля бродить после смерти, шайтан знает где, ты отвечать не будешь?
– В хадисе сказано, что каждое наше деяние будет взвешено и спросится за самые тяжкие. Погубить тебя – более тяжкий грех, чем погубить Тарега. Ты еще жив и можешь спасти аш-Шарийа, когда наступит время бедствий. Он, – Джунайд кивнул на пыльное тело, – нет.
– Откуда ты знаешь? А если я его верну?
– Даже если вернешь, – пожал плечами Джунайд. – В четыреста девяносто первом году нерегиля в аш-Шарийа не будет.
– Что?!
– Его нет в гороскопе, – отчеканил суфий.
И тут аль-Мамуна оставили последние силы.
Он сполз по щербатой стене и с бессильной яростью пробормотал:
– Как же я вас ненавижу… Как же я вас ненавижу… Я не-на-ви-жу все эти ваши бредни, пророчества, гадания, гороскопы, астрологию, алхимию, магию, смутные сказки, мутные притчи…
И тут же осекся. Притчи. Притчи…
О Всевышний. Притчи.
Ну конечно.
– Собака… – прошептал он, поднимая взгляд на бледнеющего на глазах Джунайда. – Собака и суфий… Притча о собаке и суфии – с дурацким, якобы не идущим к делу толкованием… которое просто относилось вовсе не к битве с аль-Джилани!
Кот и шейх медленно переглянулись.
– Я угадал! – счастливо ахнул аль-Мамун. – Притча относилась к нынешнему делу и положению! Собака! Собака сама находилась на одной из стоянок пути суфия!
Джунайд покорно вздохнул.
– Собака – это Тарик! Тарик – на стоянке пути? Какой? – вскакивая на ноги и отряхиваясь, строго спросил Абдаллах.
– Его зовут Тарег – если ты хочешь отыскать его на дороге созерцания, – тихо ответил Джунайд, не поднимая глаз.
– Где он, о шейх?
– Я уже отвечал тебе, – упрямо отвернулся суфий.
– Я вспомнил, – вскрикнул аль-Мамун. – Вспомнил! Ночь. Он на пути, и его стоянка сейчас – ночь!
– Не надо, – с очень человеческой печалью сказал кот. – Ты не вернешься. Это очень далеко.
– И очень страшно, – бесстрастно выговорил Джунайд.
– Ты там был? Ты ходил в темную ночь? – тихо спросил аль-Мамун.
– Ночь – бесконечна, – ответил суфий.
– Я найду там ответы на мои вопросы?
– Ночь – не время для вопросов.
– А для ответов?
– У каждого своя ночь. Твоя вера – это тоже ночь.
– А мне недостаточно веры! Я хочу знать! Знать, что нас ждет! Я хочу пройти за ним по пути созерцания и получить знание. Знание истины. Я хочу узнать про четыреста девяносто первый год. Узнать наверняка.
Джунайд вдруг оскалился – свирепо, прямо как джинн:
– Зна-аать? Узнать наверняка-ааа? Да кто ты такой, чтобы задавать Всевышнему вопросы и получать на них ответы?!
– А кто ты такой, чтобы знать про Его ответы?!
– А если Он не ответит?
– А если ответит?
– Да ты даже не узнаешь, был ответ или нет! Там нет знания! Там даже разума нет!
– Я читал с моим наставником трактат «Восхождение…».
– Глупости. Аль-Асмаи читал про ночь, но не входил в нее!
– Неважно! Он учил меня распознавать видения. Учил, что все, что мы видим там, есть порождение нашего разума. Что мы смотримся в зеркало сознания…
– Чушь! Единственная правда о ночи состоит в том, что ты можешь навсегда остаться слабоумным идиотом, пускающим слюни! И лишь время от времени твои члены будут напрягаться в судороге, и тогда жена будет вызывать к тебе массажиста, чтобы их расслабили, – иначе как уложить мужа в постель! И эта судорога будет отмечать новый шаг по ночному пути! Судорога – и слюни! Вот такое знание! Устраивает?!
– Я готов к этому!
– Нет, – покачал головой Джунайд. – К этому ты не готов. Никто к этому не готов.
– Я хочу знать, Кассим. Я – хочу – знать.
– Ты – веришь. Чтобы обменять веру на знание, ты рискнешь разумом и жизнью. Это безрассудство. Всевышний не одобряет безрассудства.
– Если прав я, то даже если не выйду из ночи, я умру, счастливый этим знанием. А если прав ты – мне не жалко, что я умру на год раньше, чем все.
– О Всевышний! – тихо сказал Джунайд, запрокидывая лицо в небо. – Ты видишь – я оберегал этого человека, как мог. Теперь его судьба в Твоих руках. Ты милостивый, прощающий…
– Безумец, – тихо пробормотал кот. – Сумасшедший.
Аль-Мамун гордо вскинул голову:
– Что мне делать, о шейх?
– Ничего особенного, – грустно улыбнулся суфий. – Возьми нерегиля за левую руку. И просто спроси: «Где ты, Тарег?»
– А почему левую?
– Это его рука силы.
– И все? – настороженно спросил аль-Мамун, обходя темнеющее на полу тело.
В куче щебня и пыли он с трудом разглядел синевато-серую кисть руки.
– И все.
Чувствуя себя на редкость по-дурацки – аль-Мамун все никак не мог прогнать мысль, что джинн и суфий его разыграли, – он сел на пол. Еще раз поглядел на своих собеседников. Оба отвернулись. Халиф пожал плечами.
