Кладезь бездны - страница 38

– Я их построил, сейид, – наконец, выдавил он.

Пустые серые глаза даже не смигнули. И лицо тоже такое – пустое. Хрен поймешь, что думает. Тарик закинул в рот семечку. Снова плюнул. Затем изволил сказать:

– Ты помнишь, что случилось под ад-Давасир, о Абу Джафар?

Шейх таглиб вспыхнул:

– Помню ли я про ад-Давасир, сейид? Да отсохнет мой язык, если благородные дети ашшаритов забудут об этом! Мой отец и отец моего отца рассказывали мне о битве! – и схватился за рукоять джамбии.

Тарик прикрыл и раскрыл глазищи. И сказал:

– Вы переправились через наполненный дождем вади по мосту из связанных плотов. Лаонцев было в три раза меньше, чем вас.

Абу-аль-Хайджа засопел, стискивая пальцы на острых выступах рукояти кинжала. Да уж, такого позорного поражения, как при ад-Давасир, племена не знали за всю свою историю…

– А в объединенном войске таглиб и хашид шло чуть ли не шесть тысяч всадников.

– Нас было от силы две тысячи! – возмутился ибн Хамдан.

– Вранье, – сплюнул шелуху Тарик. – Шесть тысяч. Я смотрел записи дивана аль-джайш, который потом выплачивал ата участвовавшим в кампании и семьям погибших.

Абу-аль-Хайджа сердито засопел: крючкотворства и бумагомарания он не любил. Что они понимают, эти писаки, в разговоре мечей и копий?

Нерегиль тем временем сгреб горсть семечек с блюда и, кривя губы в презрительной гримасе, продолжил:

– Лаонцы встали в «черепаху», и ваши стрелы не причинили им никакого вреда. В конную атаку вы тоже не пошли – и правильно сделали. Воины Аллеми стояли с хорошими пехотными щитами и копьями в шесть локтей длиной. Копья они уперли в землю, и кавалерия сразу стала бесполезной. Я все правильно излагаю, о Абу Джафар?

– Да, сейид, – мрачнея, подтвердил ибн Хамдан.

И он, и Тарик знали продолжение истории.

– Тогда вы решили оставить лошадей и атаковать лаонцев в пешем строю. Да?

– Да, сейид.

– Когда барабаны пробили команду спешиться, а знаменосцы отмахнули ее знаменами, таглиб закричали, что не будут идти пешком, как бедняки из стойбищ. А хашид закричали, что раз таглиб не спешиваются, то и им зазорно бросать на произвол судьбы своих скакунов. Однако вождь хашид закричал, что биться в пешем строю боятся лишь трусы, и перерезал сухожилия своему коню – а следом за ним так поступили его вольноотпущенники и ближайшие родственники. Среди хашид началась драка: кто-то хотел спешиться, кто-то не хотел, и все обвиняли друг друга в трусости. Тем временем лаонцы подняли копья и пошли в атаку. Щитовая стена спихнула вас в вади вместе с покалеченными и непокалеченными лошадями. В довершение всего бегущие хашид испугались преследования, перерубили канаты моста, и большая часть находившихся на нем либо утонула, либо погибла под лаонскими стрелами. Я правильно все рассказываю, о Абу Джафар?

– Да, сейид, – выдавил Абу-аль-Хайджа.

И скрипнул зубами.

Тарик закинул в рот семечку. И показал куда-то за спину шейху таглиб – погляди, мол. Тот оглянулся.

И чуть не ахнул.

С другой стороны ристалища невероятно быстро строился отряд пехоты – так быстро, словно джинны наколдовывали его прямо на глазах у Абу-аль-Хайджи. Звеня кольчугами, воины занимали места, разворачиваясь к волнующейся толпе бедуинов. Ровные ряды белых тюрбанов над блескучими кольчужными капюшонами, выпуклые деревянные щиты в пол человеческого роста. Ну да, конечно. Гвардейцы. Куфанский джунд.

Каид гаркнул команду, грохнул барабан, строй упал на колено и с грохотом сомкнул щиты. И наклонил упертые к ступне копья.

Тарик сплюнул шелуху. И лениво приказал:

– Прикажи своим воинам спешиться, о Абу Джафар.

* * *

Каср-аль-Джунд, Большой двор, ночь

– …Принесите еще огня! Еще ламп! А еще лучше – свечей! – бурчал, подслеповато щурясь, поседевший в битвах Харсама ибн Айян.

Похоже, старику день казался нескончаемым. Да что там, он даже для аль-Мамуна вышел слишком долгим. Совершив два раката ночной молитвы, правоверный может идти спать. Но день халифа сегодня превратился в ночь, и конца ему пока не предвиделось. Так что если он, аль-Мамун, пропустит рассветную молитву – Всевышний простит. А плюнуть и уйти прямо сейчас нельзя. До него и в хариме доберутся – через Буран и Ситт-Зубейду. Доберутся сначала до жены с подарками, а потом и до него с прошениями.

Потому что за воротами Башни Справедливости, отделявшей Большой двор от двора приемов, стояла и орала толпа народу.

– Справедливости! Справедливости! Не потерпим оскорбления!..

Ну-ну, крикуны, орите-орите.

Вода в узенькой канавке казалась масляно-черной, крохотный прудик в самой середине двора почти не блестел. Малая подкова башенных ворот походила на выход в огненный дневной мир – толпа во дворе приемов жгла факелы. Сидевшие под сводами джахлиза стражники переглядывались и поправляли чалмы: им становилось все неуютнее. Семенящие и потеющие от страха черные евнухи расставляли на камнях двора свечки и звякающие лампы. В прибавившемся свете сразу стала заметна облупившаяся штукатурка и разномастная кирпичная кладка Башни Справедливости: снизу крупные прямоугольники парсийского фундамента, повыше мелкие ребра ашшаритской перестройки, а по краю арочной подковы – снова большой кирпич, выложенный после ремонта аль-касра.

– Справедливости эмира верующих! Справедливости нашим женам и детям!

Справедливости так справедливости. Аль-Мамун углубился в чтение поданных нерегилем бумаг.

Четыре дня продлился смотр собравшихся для похода на аль-Ахсу войск. Сегодня перед Тариком прошли два больших отряда, да что там отряда – армии. Утром на ипподроме построились полки Абны: потомки аббасидских гвардейцев, находящиеся на казенном содержании, показывали свое искусство в стрельбе из лука и метании копья по мишени. Вечерние часы отданы были бедуинским всадникам под командованием Абу-аль-Хайджи.